Стивен Бакстер "Эволюция" - глава 10 "Переполненная земля"
Главная Библиотека сайта Форум Гостевая книга

ГЛАВА 10

Переполненная земля

Центральная Кения, Восточная Африка. Примерно 127 000 лет до настоящего времени.

 

I

Камешек нашёл побег ямса. Он согнул и осмотрел его.

Ему было восемь лет, он был голый, если не считать мазков охры на бочкообразной грудной клетке и на широком лице. Он выдернул небольшую траву вокруг основания стебля ямса. Это было место для ямса, а не для травы, и лучше было сохранять его в надлежащем виде.

До этого сюда приходили люди, чтобы выкопать клубни. Возможно, здесь даже был и он сам. В свои восемь лет он уже обошёл все уголки владений своего народа, и думал, что помнит это место – здесь, между выветренными обрывами, сложенными песчаником.

Он взял свою палку-копалку. Это был тяжёлый кол, просунутый сквозь отверстие, грубо просверленное в небольшом камне. Несмотря на вес инструмента, он легко поднял его и использовал массу камня, чтобы вонзить инструмент в твёрдую землю.

Камешек была цельным куском мускулатуры, обтягивающим жёсткий массивный скелет. Если Дальняя, его давно уже мёртвая далёкая прародительница, напоминала бегуна на длинные дистанции, то Камешек смог бы стать юниором среди толкателей ядра. Его лицо было крупное, с массивными чертами, а над ним выдавался большой костяной гребень над бровями. У него были огромный нос и большие пазухи, которые придавали его лицу странный вид – словно оно вздуто изнутри. Его зубы были плосковершинными столбиками эмали. Череп, который стал значительно крупнее, чем у Дальней, вмещал большой и сложный мозг – фактически, сопоставимый по размеру с мозгом современного человека – но он располагался за его лицом гораздо ближе, чем будет находиться мозг человека.

Сразу после родов, ещё мокрое, тело Камешка было гладким и округлым, вызвав в сознании его матери странный образ – камешек, окатанный ручьём. Имена для людей всё ещё были делом далёкого будущего – когда группа, где жил Камешек, состояла всего лишь из двенадцати человек, в именах не было совершенно никакой необходимости – но, тем не менее, мать этого мальчика будет часто смотреть на блестящие камни в ручье и вспоминать своего сына, когда он был ещё младенцем у неё в руках.

Поэтому – Камешек.

В эту эпоху существовало много разновидностей людей мощного телосложения вроде народа, к которому принадлежал Камешек, распространённых повсеместно в Европе и в западной Азии. Те, кто населял Европу, однажды будут называться неандертальцами. Но так же, как и во времена Дальней, многие из этих новых разновидностей людей никогда не будут обнаружены, не говоря уже о том, чтобы быть изученными, классифицированными и привязанными к генеалогическому древу гоминид.

Всё-таки его народ был сильными людьми. Даже в восемь лет Камешек выполнял работы, очень важные для выживания его семьи. Он пока ещё не ходил с взрослыми на охоту, но зато умел лучше всех копать ямс.

Подул лёгкий ветер, который донёс до него восхитительный запах дыма от сожжённого дерева – запах дома. Он охотно принялся за работу.

Он разрыл землю, погрузил руки в сухую почву и начал откапывать толстый клубень, который выглядел так, словно проделал долгий путь из-под земли, возможно, метра два. Он снова взялся за палку-копалку. Пыль и кусочки камня разлетались в стороны, прилипая к его вспотевшим ногам. Он знал, что делать с ямсом. Когда он откопает клубень, он отрежет съедобную мякоть, но потом закопает стебель и верхушку клубня обратно в землю, чтобы она могла вырасти снова. Рытьё также помогло ямсу иным, менее явным образом. Он рыхлил и аэрировал почву, ещё более способствуя продолжению роста.

Мать была бы довольна, если бы он принёс домой три или четыре толстых клубня, готовых к тому, чтобы бросить их в огонь. И ещё ямс можно использовать иным образом, не только как еду. Им можно было травить птиц и рыбу. Или же втирать его сок в голову, чтобы убить вшей, которые ползали там…

Раздался хруст.

Удивившись, Камешек отложил палку-копалку. Он наклонился вперёд, прикрывая глаза от яркого солнца, и попробовал рассмотреть, что находилось там, в дыре. Это могло быть какое-то глубоко зарывающееся насекомое. Но ему не было видно ничего, кроме фрагмента чего-то ржаво-бурого, вроде куска песчаника. Он нагнулся, вытянул свои неуклюжие пальцы, схватил этот обломок и потянул его на поверхность. Это был купол с изломанным краем по окружности, достаточно маленький, чтобы поместиться у него на ладони. Когда он поднёс его к лицу, на него уставились две пустых глазницы.

Это был череп. Голова ребёнка.

Находка не была чем-то страшным. Дети умирали всё время. Это было суровое место: слабым и невезучим доставалось мало жалости.

Но все дети, которые умерли за время собственной короткой жизни Камешка, были зарыты в землю недалеко от хижин. Как и все мёртвые, они были захоронены, чтобы падальщики не тревожили живых людей. Тогда, возможно, этот ребёнок был мёртв уже давно. Возможно, его люди похоронили его ещё до того, как родился Камешек, здесь, где теперь высились заросли ямса.

Однако череп был странно тонким и лёгким. Камешек взвесил его на ладони. Его брови были тяжёлой костяной крышкой, от которой лоб наклонился назад почти горизонтально. Камешек провёл рукой по собственной голове и сравнил череп со слегка выпуклым вздутием собственного лба. Он увидел, что на небольшом черепе были отметины от зубов: тонкие раны-проколы, нанесённые зубами кошки – но сделанные уже после того, как ребёнок умер, а его тело брошено на равнине.

Камешек не мог знать, что у него в руках были останки Негодника, брата Дальней, который жил и умер здесь. Негодник стал жертвой своего детского гипервитаминоза и умер, пока был ещё ребёнком, не оставив потомства. И вряд ли Негоднику стало бы хоть немного лучше, если бы он узнал, что однажды, когда его короткая забытая жизнь уже более миллиона лет, как закончилась, его маленькая голова будет лежать в руке отдалённого пра-племянника.

И Негоднику мало что показалось бы знакомым здесь, в том месте, где он когда-то играл.

Геологическую инфраструктуру Великой рифтовой долины – плато, скалы, вулканические горы, большое пространство самой долины – время оставило в значительной степени неизменной. Но со времён Дальней эта местность стала скудной и сухой. Рассеянные заросли акации, комбретума и дикого лавра заместили более густые рощи и участки лесов прошлого. Даже травянистые равнины несколько отличались – на значительной части их площадей доминировала горстка устойчивых к пожарам видов. Тем временем, сообщества крупных животных прошлого поредели. В этой огромной пыльной котловине не было видно ни слонов, ни антилоп, ни жирафов. Казалось, будто жизнь потерпела здесь поражение. Местность была опустошена. Дальняя испугалась бы такого её оскудения.

Но жалкие останки Негодника оставили свой след в этом мире: тех капель влаги, которые уловила эта зарытая в землю чуть выпуклая крыша черепа, оказалось достаточно, чтобы помочь расти ямсу.

Без малейших признаков любопытства Камешек сжал кулак. Небольшой череп рассыпался в тонкие осколки, и он позволил им упасть обратно в яму. Он взялся за своё орудие для рытья; там ещё оставалась часть корня, которую нужно было выкопать.

И в этот момент его взгляд остановился на незнакомцах.

Он присел за обрывом, сдерживая дыхание.

Это были охотники; он сразу это понял. Они шли по старому следу слонов. Слоны направлялись к воде, а где была вода, будет много животных, включая существ среднего размера вроде оленей, на которых предпочитали охотиться люди.

Их было четверо: трое мужчин и женщина, все взрослые. Когда они шли, ноги охотников двигались размеренно и мощно, а туловища были наклонены немного вперёд. Это была походка сильного существа, а не изящного или быстрого: в охотниках совершенно не было быстроты Дальней. Густые бороды покрывали тёмные мужские лица, а женщина повязала свои длинные волосы сзади кусочком кожи. В отличие от Камешка, эта группа носила одежду: всего лишь куски шкуры, не сшитые и повязанные вокруг тела при помощи полос кожи или плетёной коры. Камешек разглядел на одежде следы от укусов. Кожу обрабатывали, жуя и растягивая её зубами, и основной функцией этого большого костяного гребня над бровями Камешка было обеспечить крепление мускулатуры для челюстей, которые должны выполнять такую серьёзную работу.

И они несли оружие: тонкие деревянные метательные копья и короткие толстые колющие копья – большие сучья из твёрдого дерева с кусками камня, прикреплёнными к их концам каплями смолы и кожаными завязками. Это было оружие великанов, которое человек вряд ли смог бы поднять, не говоря уже о том, чтобы воспользоваться им в гневе.

Это были люди мощного телосложения, как и вид самого Камешка. Но Камешек разглядел отметины охрой, нанесённые на кожу их лиц и рук. Собственное украшение Камешка состояло из вертикальных линий – штрихов, тонких линий и полосок, которые все указывали на небо – а эти люди носили нечто вроде поперечных полос, неуклюже нанесённых толстыми пальцами.

Это были чужаки. Об этом можно было судить по отметинам. А чужаки означали неприятности. Это было закон, который работал так же неизменно, как восход солнца, как прибывание луны.

Камешек ждал, пока пришельцы не скроются из поля зрения за редкими зарослями акации. Потом, так тихо, как позволяло его массивное тело, он побежал домой. Клубни ямса, которые он выкопал, были брошены на земле – вместе с его палкой-копалкой.

 

Камешек жил в своего рода деревне с четырьмя большими хижинами, выстроившимися вокруг расчищенного места. И всё же это была не деревня, поскольку его люди жили совсем не так, как будут жить любые из современных людей.

Тяжело дыша, Камешек стоял на центральной площади. Вокруг никого не было. Вблизи двери одной из хижин тлел огонь. Утоптанная земля была усеяна костями, растительными остатками, инструментами, подстилками из листьев и травы, подносами из коры, колышками, клиньями, сломанными копьями, выброшенными обрывками кожи. Повсюду царил беспорядок.

Хижины были грубыми и уродливыми, но пригодными для использования. Они были построены из толстых стволов молодых деревьев, воткнутых примерно кругом в отверстия в земле. Промежутки между деревьями были заполнены плетением из лозы и перекрывающими друг друга листьями, связками тростника, корой. Молодые деревья были пригнуты друг к другу, а их концы просунули поверх и понизу друг друга. Этот способ плетения легко узнал бы Капо, потому что за пять миллионов лет до этого он делал свои гнёзда на верхушках деревьев почти таким же способом: каждое необходимое новшество основывалось на том, что было до этого.

Хижины были старыми. Люди жили здесь много поколений. Грязь под ногами Камешка была полна костей его предков. Здесь люди чувствовали себя в безопасности. Это был их дом, их земля.

Но Камешек знал – теперь всё могло измениться.

Он поднял голову к выцветшему небу. «У-лу-лу-лу-лу! У-лу-лу-лу-лу!…» Это был крик опасности, боли, первый крик, который узнавал любой ребёнок после вопля, означавшего «покорми меня».

Вскоре сбежались люди – из хижин, с земель в округе, где они занимались собирательством и охотились. Они в беспокойстве окружили Камешка. Их было двенадцать: трое мужчин, четыре женщины, трое старших детей – включая самого Камешка – и двое младенцев, которых испуганно схватили матери.

Он пробовал рассказать им, что видел. Он указал туда, где видел незнакомцев, и пробежал несколько шагов взад и вперёд. «Другие! Другие, другие, охотники!» Он начал сложное представление с жестикуляцией и позированием, пытаясь ходить так же, как те сильные охотники, даже пробуя изобразить мимикой, как они будут бить людям по головам своими могучими кулаками.

Его аудитория была нетерпеливой. Они отворачивались, словно стремясь вернуться к сбору пищи, еде или сну. Но один человек наблюдал за представлением Камешка более внимательно. Это был приземистый человек, сложенный значительно мощнее остальных, а его лицо было изуродовано из-за несчастного случая в детстве, когда он разбил себе хрящ в большом мясистом носу. Этот человек, Плосконосый, был отцом Камешка.

Язык Камешка был скудным. Это была лишь цепочка конкретных слов без грамматики и без синтаксиса. И через миллион лет после Дальней разговор по-прежнему оставался главным образом социальным навыком, который фактически использовали главным образом для болтовни. Чтобы передавать подробности или сложную информацию, нужно было повторяться, использовать бесконечное многословие – и ещё пантомиму, жест, представление. Кроме того, Камешек должен был убедить свою аудиторию. Взрослым было трудно принять то, что должен был сказать Камешек. Они не могли представить себе чужаков. Он мог бы лгать или преувеличивать: в конце концов, он был лишь немногим больше, чем ребёнок. Для них единственным способом измерить его искренность были страсть и энергия, которые он вкладывал в своё исполнение.

Так всегда и было. Чтобы заставить кого-то слушать, нужно было кричать.

Наконец, Камешек сдался и присел в грязи, тяжело дыша. Он старался.

Плосконосый опустился на колени рядом с ним. Плосконосый верил своему сыну: в его исполнение было вложено слишком много, чтобы это было неправдой. Он положил руку на голову сына.

Уверенный в своём отце, Камешек коснулся его руки. На ней он нащупал ряд длинных и прямых шрамов, направленных по линии предплечья. Эти шрамы не были отметинами ни от какого животного. Плосконосый сам нанёс их себе острым лезвием каменного ножа. Камешек знал, что, когда он подрастёт сам, он тоже будет участвовать в такой же игре, в таком же самоистязании – молча и с усмешкой: это было частью того, чем был его отец, частью его силы, и Камешек ещё раз вспомнил об этом, поглаживая эти шрамы.

Один за другим к ним присоединились остальные взрослые.

Потом, когда момент безмолвного согласия прошёл, Плосконосый встал на ноги. После этого не было сказано ни слова. Каждый знал, что следует сделать. Взрослые и старшие дети – Камешек и девочка немного младше его – стали ходить вокруг поселения, собирая оружие. В поселении не было заведено никакого особого порядка, поэтому оружие и другие инструменты лежали там, где ими пользовались в последний раз, среди куч еды, мусора и золы.

Несмотря на спешность, люди двигались вяло, словно даже сейчас они отказывались принимать правду.

Пыль, мать Камешка, собрав свой скарб, пробовала успокоить орущего ребёнка. Её распущенные, поседевшие раньше времени волосы были, как всегда, полны сухой ароматической пыли – этакая эксцентричная манерность. В свои двадцать пять она быстро старела и хромала при ходьбе – последствия старой раны, полученной на охоте, которая навсегда осталась неправильно залеченной. С тех пор Пыль должна была прикладывать вдвое больше усилий для работы, и всё это в совокупности оставило свой отпечаток в её наклонной позе и измученном заботами лице. Но её мышление было ясным и необычайно образным. Она уже думала о грядущих трудных временах. Глядя на её лицо, Камешек чувствовал свою вину в том, что возложил на её плечи ещё и эту неприятность.

Раздался тихий вздох, словно вспышка. Камешек обернулся.

В какое-то мгновение, словно во сне, он увидел летящее деревянное копьё. Оно было вырезано из хорошего куска твёрдой древесины, толще всего у кончика и суженное на другом конце – ему придали такую форму, чтобы оно могло лететь точно.

А потом время словно опять начало течь, как положено.

Копье вонзилось в спину Плосконосому. Он был опрокинут на землю, а копьё торчало прямо из его спины. Он один раз вздрогнул, и волна фекалий вытекла из его кишок, а под ним стала растекаться чёрно-красная лужа, впитываясь в грязь.

Какое-то мгновение Камешек не мог в это поверить: мысль о том, что Плосконосый погиб так внезапно, была такой же невероятной, как если бы внезапно исчезла гора или испарилось озеро. Но Камешек уже много раз видел смерть за свою молодую жизнь. И он уже чуял вонь дерьма и крови: запахи мяса, но не запахи человека.

Между хижинами стоял приземистый и мощный чужак. Он был обвязан кожей и держал колющее копьё. Его лицо было раскрашено охрой – поперечными полосками. Это был тот, кто метнул копьё в Плосконосого. И Камешек увидел в руке у незнакомца свою собственную брошенную палку-копалку. Они видели его в зарослях ямса. Они пошли по его следам. Камешек привёл их сюда.

Полный гнева, страха и чувства вины, он бросился вперёд.

Но он грохнулся на землю. Мать схватила его за талию. Пусть она хромала, но она всё ещё была сильнее его, и она впилась в него взглядом, бормоча: «Глупый, глупый!» Здравомыслие мгновенно вернулось к Камешку. Голый и безоружный, он был бы убит в тот же миг.

Из глубины поселения выбежал мужчина. Он был голый и нёс собственное колющее копьё. Это был дядя Камешка, и он бросился на убийцу брата. Чужак отбил первый удар, но его противник набросился на него. Они оба упали в грязь и стали бороться; каждый пытался нанести решающий удар или выпад. Вскоре они исчезли в облаке забрызганной кровью пыли. Они были двумя очень мускулистыми существами, обратившими всю свою мощь друг против друга. Это было похоже на драку двух медведей.

Но появлялось всё больше и больше охотников – они выскакивали из укрытий за обрывами и деревьями. Здесь были и мужчины, и женщины, все были вооружены копьями и топорами; они были все в грязи, худые и беспощадные. Они пришли охотиться на Камешка и его группу, словно те были стадом неосторожных антилоп.

Камешек видел отчаяние в глазах других. Эти пришлые по своим инстинктам не были кочевниками или захватчиками, они были скорее как люди из племени Камешка. Только страшная катастрофа, случившаяся с ними, могла поставить их в такое тяжёлое положение, заставить их прийти в новые и неизвестные земли, вести эту внезапную войну. Но теперь, когда они уже пришли сюда, они будут бороться до смерти, потому что у них нет выбора.

Послышался вой. Охотник, который сцепился с его дядей, теперь стоял. Одна его рука висела, окровавленная и сломанная. Но он усмехался, его рот был полон крови и выбитых зубов. Дядя Камешка лежал у него в ногах, и его грудь была разорвана.

Народ Камешка уже потерял двоих из трёх взрослых мужчин – Плосконосого и его брата. У них не было ни единого шанса оказать сопротивление.

Оставшиеся в живых бежали. Не было времени захватить что-то с собой – ни инструментов, ни пищи, ни даже детей. И охотники бросились на них, когда они бежали, используя тупые концы своих копий, чтобы валить и калечить их. Третий мужчина был убит. Охотники поймали двух женщин и девочку, которая была моложе Камешка. Женщин бросили на землю ничком, и молодые люди раздвинули им ноги, устроив толкотню за право быть первым.

Остальные бежали всё дальше и дальше, пока преследователи не отстали.

Камешек оглянулся на путь, которым они шли. Охотники обшаривали поселение, землю, которая принадлежала предкам Камешка с незапамятных времён.

Камешек понял, что их осталось только пятеро из всей деревни. Две женщины, среди них его мать, сам Камешек и младшая девочка, и ещё один из младенцев – но сестра Камешка осталась там. Только пятеро.

Со строгим лицом Пыль повернулась к Камешку. Она положила руку на его плечо.

– Мужчина, – серьёзно произнесла она. – Ты.

Он в ужасе увидел, что это была правда. Он был самым старшим из оставшихся мужчин: из этих пятерых только орущий младенец в грязи у его ног был мальчиком.

Пыль подобрала лишившегося матери младенца и прижала его к себе. Затем она решительно повернулась спиной к своему поселению и потопала прочь на север; её хромающая походка оставляла неровные следы в грязи. Она ни разу не оглянулась.

Испуганный и по-прежнему в замешательстве, Камешек пошёл за ней.

 

II

Плейстоцен, эта эра льда, был эпохой чудовищных климатических пертурбаций. Засухи, наводнения и бури были банальным явлением: в эту эпоху «катаклизмы века» происходили каждое десятилетие. Это было время интенсивных изменений, бурное время.

При этом формировалась окружающая среда, бросавшая суровый вызов всем животным, которые населяли мир. Чтобы справиться с изменениями, многие из существ стали более умными – не только гоминиды, но и хищники, копытные и другие. Средний размер мозга млекопитающих удвоился за два миллиона лет, пока длился плейстоцен.

Богатая видами группа гоминид, к которой принадлежал Камешек, появилась в Африке, как и многих другие, но далеко южнее этого места. Став умнее и сильнее, чем люди племени Дальней, они расселились по большой дуге из Африки в Европу, южнее льдов, и в Азию до самой Индии. Они приспособили свои технологии, способы деятельности, и, за достаточно долгое время, даже свои тела к совершенно новым условиям, с которыми они столкнулись.

И они вытеснили более старые формы людей. Изящные худощавые ходоки вроде Дальней всё ещё доживали свой век в восточной Азии, но в Африке они цеплялись за жизнь лишь в отдельных местах. В Европе они полностью вымерли. Что касается питеков различных типов, последний из них давно исчез, зажатый в тисках между шимпанзе и новым народом саванны. Однако ареал гоминид был узок. По-прежнему не было никаких людей на холодных северных землях, ни одного в Австралии, и ни одного в обеих Америках – вообще ни одного. Но Старый Свет был переполнен ими сильнее, чем прежде.

Тем временем земля становилась всё беднее.

Снова последовали вымирания. Но на сей раз у людей было, чем на это ответить. Под давлением климата многие из более крупных, медленно размножающихся видов животных оказывались всё сильнее и сильнее привязанными к источникам воды. Поэтому они стали более лёгкой мишенью для становившихся всё умнее охотников-гоминид, которые, выбирая наименее опасную для себя добычу, выборочно добывали старых, слабых – и, что было ещё важнее, самых молодых особей.

Вначале были выбиты самые крупные и наименее универсальные виды. В Африке от обширного и древнего слоновьего семейства остались только настоящие слоны. Далее в небытие отправилось много видов жираф, свиней и бегемотов.

А потом пришёл огонь.

Овладение огнём было сравнительно новым достижением: до времён жизни Камешка им пользовалось не так уж много поколений. Но это было одним из самых существенных событий в эволюции гоминид. Огонь давал много преимуществ: тепло, свет, защиту от хищников. Его можно было использовать, чтобы сделать прочнее древесину, и его жар мог использоваться для того, чтобы делать удобоваримыми многие пищевые продукты растительного и животного происхождения. Пока ещё не происходило организованного крупномасштабного выжигания растительности и расчистки земель; это начнётся позже. Но ежедневное использование огня уже начало оказывать постепенное, но значительное воздействие на растительность, поскольку растения, способные противостоять пожарам, получили преимущество за счёт своих менее выносливых кузенов. И тем временем, хотя настоящее сельское хозяйство ещё было делом далёкого будущего, гоминиды начали вести отбор тех видов растений, которые предпочитали использовать в собственных целях – так же, как Камешек выдирал траву из зарослей ямса.

Такие незначительные действия, повторявшиеся каждый день на протяжении сотен тысяч лет, оказывали огромное воздействие. Когда-то облик пейзажу придавало вытаптывание растений слонами: Дальняя и её вид были не у дел. Но не сейчас. Этот пейзаж был создан людьми.

Сейчас кажется, будто этот голый ландшафт, образованный огнестойкими деревьями и редкими травоядными животными имеет в той или иной степени естественное происхождение и был здесь всегда, всё время. Но обстоятельства складывались таким образом уже столь долго, что никто на Земле не мог помнить, что всё могло быть совсем по-другому.

 

Тюлень изловил паука на берегу. Он побежал по песку и, ухмыляясь, принёс его Камешку. «Паутина ловит рыбу». Камешек похлопал Тюленя по голове, воодушевляясь его заразительной энергичностью и желая обладать хотя бы частью её.

Тюлень отбежал к куртине колосняка, в которой он нашёл паука. Паутина была построена на пучке прочных радиальных нитей, поверх которых паук положил спираль непрерывной липкой сети. И вот, аккуратно-аккуратно держа палочку в своих широких пальцах, мальчик снял спираль с её неклейких нитей основы. Он двигал прутик от одной нити к другой, вращая его так, чтобы липкий материал собрался в виде болтающейся массы на конце прута. Потом он поспешил к луже на литорали, отгороженной шероховатыми эродированными камням. Он положил свою палочку на воду, позволяя липкой массе колыхаться на поверхности воды.

Крохотная рыбка подплыла, чтобы укусить соблазнительную приманку. Но с каждым укусом её челюсти всё сильнее застревали в паутине. Наконец она приклеилась к палочке и её легко было вынуть из воды. Тюлень сунул её себе в рот с триумфальным оскалом. Потом он опустил свою импровизированную удочку в клеевой мешочек мёртвого паука и снова бросил его в воду.

Тюленю, унесённому из покинутого поселения на руках Пыли одиннадцать лет назад, теперь было двенадцать лет – он был на семь лет моложе, чем сам Камешек. Его ранние годы жизни сильно отличались от детства Камешка: это были годы в постоянном движении. Но Тюленя, похоже, не беспокоил его опыт. Возможно, он привык к переселению, словно одно из крупных травоядных, которые следовали за сезонными изменениями в природе. И он увлёкся океаном. Он был слишком тяжёл, чтобы плавать – они все были такими – но всякий раз, когда Камешек видел его на мелководье вблизи берега, он напоминал ему игривое морское млекопитающее.

Но через одиннадцать лет после травмы, причинённой нападением, которое убило его отца, Камешек не имел ничего общего с изобретательной игривостью Тюленя.

В девятнадцать лет Камешек был совершенно зрелым мужчиной, а его тело было таким же приземистым и мощным, каким был его отец. Но он был изрядно потрёпан жизнью. Его тело несло на себе старые шрамы от свирепых и рискованных происшествий на охоте. Во время столкновения с дикой лошадью у него было сломано ребро, которое так никогда и не зажило, как следует, и всю оставшуюся жизнь он будет ощущать рассеянную боль каждый раз, когда будет делать вдох. И он нёс на себе отметины от ран, причинённых людьми: ему слишком часто приходилось сражаться.

Вынужденный взрослеть слишком быстро, он стал погружаться в себя. Он скрывал свои мысли за огромной массой бороды, которая, отрастая год за годом, становилась всё гуще и запутаннее, а его глаза, казалось, отступили ещё глубже под большие костяные надбровные дуги.

И, как и его отец, он нанёс на каждую свою руку длинные, рваные шрамы.

Со вздохом Камешек вернулся к удручающему осмотру собственных сетей и приманок, которые он установил в более глубокой воде. Этот галечный пляж был защищён от моря длинной косой суши, а от основания обрыва вниз по пляжу стекал ручей пресной воды. Это было Средиземное море: всё происходило на северном побережье Африки. Позади него на юге суша поднималась целым рядом обрывов. Именно здесь беглецы из народа Камешка поселились, наконец, на сухих, поросших травой дюнах выше уровня прилива, в хижине, построенной из плавника и молодых деревьев.

Насколько он знал, Тюлень, играя с пауками и их паутиной, придумал свой собственный способ рыбалки в миниатюре. Оказавшись на этом мрачном берегу, все они были вынуждены быстро учиться использовать ресурсы моря. В первое время лишь плеск стоял вокруг, когда охотники, привыкшие преследовать антилоп, гонялись по мелководьям за стремительными рыбами и дельфинами, которые легко ускользали от них. Они голодали и впадали в отчаяние.

В конце концов, после наблюдения за пауками, и ещё за птицами и мелкими животными, которые иногда запутывались в кустарнике или тростнике с липкой листвой, или в сплетениях ползучих растений, у них возникла правильная мысль.

Они постепенно поняли, как пользоваться сетями, силками и ловушками, сделанными из коры и кусочков кожи. Их первые попытки чаще терпели неудачу, чем приносили успех. Но они медленно улучшали свои навыки в использовании волокон естественного происхождения и побегов лиан, учились изготавливать, чинить и связывать волокна. И это приносило плоды. В случае удачи можно было поймать в ловушку рыбу, осьминога или черепаху. Чем глубже зайти в воду, тем лучше был результат.

Что ж, это должно было работать. Иначе они, конечно, стали бы голодать.

По иронии судьбы земли на юге, дальше от этих прибрежных обрывов, была богаты: это была мозаика редколесий и зарослей травы, там были водоёмы с пресной и солёной водой. А там, где не было болот, на возвышенностях, было множество животных: благородные олени, лошади, носороги и множество более мелких травоядных. Иногда в поисках соли животные даже спускались на побережье.

Если бы земля была необитаема, она могла бы стать раем для людей Камешка. Но земля не была пустой, и это было большой проблемой.

На горизонте был виден остров. Сейчас его пристальный взгляд был обращён туда. Хотя на расстоянии он выглядел туманно-голубым, даже отсюда он мог разглядеть, насколько богат был остров – пышная растительность заполняла все расселины в скалах, почти до океана. И там были люди. В ясные дни он их видел: худощавые, высокие люди, которые бегали по берегам и по вершинам холмов, бледные мелькающие фигурки.

Там он и его люди были бы в безопасности, думал он. На острове вроде этого, на собственном клочке земли, они смогли бы поселиться навсегда, и их не беспокоили бы чужаки. Если бы он смог добраться туда, то, возможно, смог бы сразиться с тем тощим народом за право владеть их землёй.

Если бы он смог добраться туда. Но люди не могли плавать, как дельфины, и не могли ходить по воде, словно насекомые. Это было невозможно – раз и навсегда.

Так что они застряли здесь.

Они никогда не планировали уходить так далеко, в эти места. Никто из них вообще не планировал ничего такого. Просто они были вынуждены продолжать идти и идти, и так пролетали годы.

По своей природе вид Камешка был оседлым; этот народ мощного телосложения давно уже утратил охоту к перемене мест, характерную для времён Дальней. Выход на незнакомую местность был для них чрезвычайно сильным стрессом: Камешек ощущал большой поход как долгое и медленное разрушение привычного мира, как время безрассудства и замешательства.

Во время путешествия дети выросли – сам Камешек стал мужчиной – и их число постепенно росло, потому что к ним присоединялось всё больше беженцев от того или иного происшествия. И ещё их число росло по другой причине. Камешек стал отцом; он взял себе в пару Зелёную – задумчивую женщину, которая ушла с ними из старого поселения. Но, когда они пересекали особенно суровые и сухие земли, ребёнок умер.

И всё равно они нигде не нашли себе места для жизни. Потому что мир был полон людей.

Перед нападением в связанной родством и большой семье Камешка было двенадцать человек. Они были самодостаточными и очень оседлыми. Они не торговали и никогда не путешествовали дальше, чем можно было пройти за день.

Но они знали, что поблизости есть похожие на них группы, разбросанные по местности и остающиеся на своём месте, словно деревья.

Всего в большом клане, частью которого являлись люди Камешка, было более сорока племён, около тысячи человек. Иногда между ними происходил обмен, потому что молодые люди из одной «деревни» искали себе пару в другой. И имели место случайные конфликты, когда две стороны оспаривали права на богатые земли для собирательства или на объект охоты. Но такие инциденты обычно улаживались просто взаимной руганью, иногда борьбой без явного результата, а в чрезвычайных случаях копьём в ногу – причинением увечья, которое появилось в качестве ритуального наказания.

И каждый из этой толпы почти в тысячу человек, от самого маленького ребёнка до самой иссохшей тридцатипятилетней старухи, был отмечен характерными красными или чёрными вертикальными полосами, которые Камешек всё ещё носил на своём лице.

Дальняя была бы удивлена, увидев, что случилось с её невинной идеей с кусочками охры. То, что началось как полубессознательный обман с сексуальным подтекстом, превратилось за этот огромный отрезок времени в своего рода неукротимый праздник плодородия. Женщины и даже некоторые мужчины отмечали свои ноги характерным цветом плодовитости. Слабые умы и деятельные пальцы медленно экспериментировали с другими формами отметин, с новыми символами.

Тем не менее, в данный момент эти грубые каракули имели своё назначение. Вертикальные отметины Камешка были своего рода униформой, устанавливающей границу между его народом и другими. Не нужно было помнить лично каждого в своей группе – так должен был поступать Капо, когда пробовал возглавить своих последователей. Не нужно было знать каждого в лицо. Всё, что требовалось – это символ.

Символы объединяли группы. В ходе этого процесса символы стали тем, за что они боролись. Эти примитивные линии и отметины на теле отмечали собой рождение искусства, но они также были знаками рождения наций, рождения войны. Они сделали возможными конфликты, количества смертей в которых превысит численность тех, кто их затеял. Вот, почему умы гоминид с каждым новым поколением всё больше внимания уделяли созданию символов.

Кланы, похожие на этот, населяли все эти земли; это были кланы более или менее одинаковой численности. Все они были оседлыми, все жили там, где рождались, где жили и умерли их родители, бабушки и дедушки. Их языки были недоступны друг другу для понимания. В действительности многие из этих общин уже не были способны заключать браки с другими общинами – настолько долго они пребывали в изоляции. И они оставались на своих местах, пока не были вынуждены сниматься с насиженного места из-за какой-то природной катастрофы вроде изменения климата или наводнения – или же из-за других людей.

И именно по этой причине в первую очередь и формировались кланы: не пускать к себе беженцев.

Им приходилось ужасно трудно. Наконец, через одиннадцать лет они пришли в это место, на этот пляж, и они были вынуждены остановиться здесь, потому что сама земля закончилась.

И сейчас Камешек услышал жалобный крик со стороны пляжа. «Эй, эй! Помоги, помоги!»

Камешек встал и посмотрел в ту сторону. Он увидел две коренастых фигуры, плетущихся к хижине. Это были Рукастый и Гиена – у одного из них характерной чертой были огромные мощные руки, а у другого – привычка во время охоты смеяться, словно этот падальщик. Эти двое мужчин присоединились к группе Камешка за время их долгой одиссеи. Но теперь они были в беде. Гиена повис всем весом на мощных плечах своего компаньона, и даже отсюда Камешек могла услышать хрип задыхающегося Гиены.

Из хижины вышла Пыль. Мать Камешка, чей возраст уже приближался к сорока, иссохла и согнулась от тех усилий, которые пришлось выдержать её телу за время долгого путешествия, а её волосы были седыми и тонкими. Но она всё ещё продолжала упорно цепляться за жизнь. Она заковыляла по пляжу к Гиене и Рукастому и закричала. «Ударили, ударили!»

Гиена сполз на пляж, и тогда Камешек смог различить каменное лезвие, торчащее из его спины. Рукастый силился снова поставить его на ноги.

Мрачно бормоча, Камешек побежал по пляжу следом за матерью.

 

Когда они приволокли Гиену в хижину, свет в небе начал тускнеть.

Готовясь к своим ночным делам, люди двигались возле хижины. И мужчины, и женщины обладали схожей огромной рельефной мускулатурой плеч, которая горбами выдавалась под их кожаными накидками. Даже кисти их рук были огромными, с широкими лопатообразными кончиками пальцев. Их кости были толстостенными и могли выдержать большие нагрузки, а суставы были тяжёлыми и окостеневшими. Это были массивные люди, крепкие, словно вырезанные из самой Земли.

Они должны были быть сильными. В суровой среде обитания они должны были прикладывать массу усилий на протяжении всей своей жизни, компенсируя нехватку ума грубой силой и бесконечным трудом. Мало кто доживал до конца жизни без боли старых ран и без таких проблем, как дегенеративные болезни костей. И вряд ли кто-то жил дольше сорока лет.

Рана Гиены не была чем-то особенным. Даже тот факт, что ему явно нанёс удар в спину гоминид из конкурирующей группы, жившей за обрывами, не вызывал особого интереса. Жизнь была трудной. Ранения были обыденным событием.

Внутри низкой, не отличающейся правильностью построения, убогой хижины не было никакого освещения, кроме огня и толики дневного света, проходящего сквозь щели в плетёных стенах. Порядка было мало. В задней части хижины были сложены кости и ракушки, выброшенные после еды. Инструменты, какие-то из них сломанные или готовые лишь наполовину, лежали там, где их оставили, как и остатки пищи, кожи, дерева, камня, необработанных шкур. На полу можно было различить остатки основных видов пищи, которые употребляла группа: бананы, финики, коренья и клубни, много ямса. Взрослые опорожнялись от фекалий и мочи снаружи, чтобы не привлекать мух, но младшим детям ещё предстояло научиться этой хитрости, поэтому пол был покрыт полузасыпанными фекалиями младенцев.

Здесь даже не было установленных мест для костров. По всему полу хижины и снаружи в почерневших кругах, которые нагребли ногами из гальки и песка, виднелись следы от старых костров. Когда менялся ветер или разрушалась часть хижины, они просто перемещали тлеющие угольки со вчерашнего кострища на новое место, и всё начиналось сначала.

Современный человек посчитал бы хижину тёмной, низкой, вызывающей клаустрофобию, загромождённой, содержащейся в беспорядке и наполненной невыносимым зловонием – зловонием, пропитавшим её за годы жизни в ней. Но для Камешка это был единственный известный порядок вещей, и всё всегда было именно так.

Сегодня вечером поддерживались два костра. Рукастый держался вблизи жаркого костра, который тлел весь день. Он бродил вокруг поселения, собирая куски сухой древесины, и тщательно уложил в пирамиду дерево и щепки, чтобы разжечь более сильный, более жаркий костёр. Он срезал мясо с головы и ног детёныша носорога, и теперь хотел использовать свой костёр, чтобы заставить кости треснуть, и тогда можно было бы добраться до густого костного мозга внутри.

Ближе к задней части хижины Пыль и Зелёная занимались у второго костра вместе с Тюленем, Плаксой и ещё несколькими детьми. У них при себе было несколько камней, которые они быстро кололи, чтобы изготовить ножи и свёрла, и с помощью этих инструментов они обрабатывали пищу, которую смогли собрать за день в радиусе нескольких сотен метров от хижины. Среди неё были моллюски, и даже одна крыса.

Когда они закончили работу, заклубился дым, просачиваясь сквозь плетёную крышу хижины. Всё это происходило на фоне похрюкивания, урчания, отрыжек и пуканья. Едва ли кто-то произнёс хоть слово.

Плакса была ещё одной из оставшихся в живых: она была девочкой моложе Камешка, которая спаслась во время захвата их старого поселения. Она с трудом переживала случившееся. Она всегда была болезненной и легко начинала плакать. Сейчас ей было семнадцать, она была полностью развита как женщина, и Камешек, а также Рукастый и Гиена, уже не раз вступали с ней в связь. Но ей ещё предстояло забеременеть, а её тело, тощее и относительно лёгкого сложения, не принесло Камешку никакого удовольствия.

Среди этих людей существовало специфическое распределение хозяйственных обязанностей. Мужчины и женщины по большей части собирали пищу раздельно и ели по отдельности.

Те, кто собирал растительную пищу, дары моря и мелкую дичь ближе к дому – главным образом, но не исключительно женщины – сидели и готовили её над своим жарким костром, используя инструменты, быстро сделанные из оказавшегося под рукой материала, чтобы помочь себе при еде. Те, кто уходил на охоту дальше – главным образом мужчины, но не всегда только они – поедали значительную часть добытого мяса прямо на месте. Они приносили его домой, чтобы поделиться с другими, только если у них оставались излишки. Удовольствие поедать костный мозг всегда доставалось охотникам после того, как кости вскрывались с помощью сильного жара их собственного костра.

По большей части группа снабжалась пищей фактически за счёт женского собирательства, и пища распределялась так же, как во время охоты у мужчин. Но охота, как всегда, была чем-то большим, чем просто добыванием пищи. В действиях охотников-мужчин по-прежнему сохранялся элемент демонстрации, как у павлина. В этом смысле эти люди не слишком продвинулись вперёд со времён Дальней.

Однако в другом они отличались. Каменные инструменты, с помощью которых женщины обычно готовили свою пищу, были массивными, но их поверхности и грани выглядели грубо обработанными по сравнению с изящными ручными топорами, которые умел изготавливать Топор более миллиона лет назад. Но в действительности при всей своей красоте для решения большинства задач ручной топор был не полезнее, чем простой отщеп с грубо обработанным краем. В более суровые времена мужчины и женщины должны были учиться делать свои инструменты как можно лучше, чтобы решать повседневные задачи. Под этим давлением древняя власть шаблона ручного топора начала ослабевать. В это время мышление освобождалось от своих оков. Хотя в некоторых уголках планеты изготовители ручных топоров по-прежнему сватались при помощи своих каменных символов, но, когда закосневшая хватка полового отбора ослабела, последовала вспышка изобретательности и разнообразия.

Постепенно был открыт новый способ изготовления инструментов. Каменный нуклеус подготавливался таким образом, что единственным ударом можно было отделить длинный отщеп желаемой формы, который затем можно было ретушировать и доработать. Отщепы получались с самыми тонкими гранями, какие только возможны – иногда их толщина измерялась считанными молекулами – всё время, пока шла работа с камнем. И при достаточном навыке таким способом можно было изготавливать очень разнообразные инструменты: и топоры, и ещё наконечники копий, резаки, скребки, проколки. Такой способ изготовления инструментов был гораздо эффективнее, даже если они выглядели более грубыми.

Но этот новый метод задействовал значительно больше познавательных шагов, чем старый. Нужно было обладать способностями к поиску правильного сырья – подходил не каждый тип камня – и нужно было обладать способностью разглядеть в камне не только топор, но и лезвия, которые в итоге будут отделяться от нуклеуса.

Когда трапеза закончилась, люди перешли к другим делам. Зелёная подготовила кусочек кожи антилопы, закусила его и протянула через свои зубы. Она была мастером по обработке кожи животных, а её стёртые и щербатые зубы показывали, что их использовали уже долгие годы. Маленькие дети уже становились сонными. Они собрались в круг и начали ухаживать друг за другом, протягивая маленькие пальчики сквозь спутанные волосы на головах друг у друга. Рукастый пытался заботиться о Гиене. Он осмотрел рану под его припаркой, понюхал и уложил припарку обратно на место.

Пыль, вымотанная, как часто бывало в эти дни, уже легла вблизи своего костра. Но она бодрствовала, и её глаза блестели. Камешек всё понял. Она тосковала без Плосконосого, без своего «мужа».

Люди заплатили определённую цену за постоянное увеличение мозга у своих детей. Камешек родился крайне беспомощным, и его мозгу ещё предстояло развиваться длительное время; ему предстоял длительный период роста и учёбы, прежде чем он смог бы выживать самостоятельно. Поддержки бабушек уже было недостаточно. Эволюция должна была выработать новый образ жизни.

Родители должны были держаться вместе ради их детей: это не было единобрачие, но было близко к нему. Отцы осознали, что важно было оставаться рядом, если они хотели, чтобы их генетическое наследство передалось следующим поколениям. Но женская овуляция была скрытой, и они были сексуально восприимчивыми почти непрерывно. Это была приманка: если мужчина собирался вносить свой вклад в выращивание ребёнка, ему необходимо было быть уверенным, что ребёнок действительно был его собственным – и если он не знал, когда его партнёрша была способна к зачатию, единственным способом, позволяющим обрести в этом уверенность, было оставаться рядом.

Однако это не основывалось исключительно на принуждении. Пары предпочитали секс в приватной обстановке – или настолько часто, насколько было возможно в таком тесном и маленьком сообществе. Секс стал социальным цементом, который удерживал пары вместе. Неустанный плейстоценовый отбор придавал очертания всему тому, что является составными частями человеческой природы. Даже любовь была побочным продуктом эволюции. Любовь и боль от потери.

Но очертания ещё не оформились окончательно. Отрывочный разговор в этой грубой хижине был лишь немногим больше, чем болтовня. Изготовление орудий труда, собирательство и другие действия по-прежнему были отделены от сознания в разграниченном, хотя и обширном уме. И они всё ещё занимались обыскиванием, словно обезьяны.

Они не были людьми.

Камешек ощущал себя раздражительным, неспокойным и замкнутым. Он грубо выхватил кусок брюшины носорога у Тюленя, который громко возражал: «Моё, моё!» Потом он пошёл и сел в одиночестве в дверном проеме, глядя на море.

Неподалёку он видел поросшую кустарником землю, где люди выдирали сорняки около гороха, бобов и ямса. Но ещё дальше, если смотреть на север и запад, в небе пылал закат, и его лилово-розовый свет окрашивал голую кожу на его лице. Это был великолепный закат ледникового периода. Ледники, раскинувшиеся по северным континентам, подняли в воздух огромное количество пыли; свет солнца преломлялся, проходя сквозь большие облака истёртого в прах камня, висящего в воздухе.

Камешек чувствовал себя застрявшим в жизни, словно одна из маленьких рыбок у Тюленя, прилипшая к его каплям паутины.

Едва сознавая, что делает, он ощупал землю в поисках осколка камня. Найдя один достаточно острый, он поднял его к правой руке – он должен был найти место, которое ещё не было украшено шрамом – и прижал камень к своей плоти, смакуя восхитительную боль от укола.

Ему хотелось, чтобы здесь был его отец, чтобы они могли резать себя вместе. Но остались камень и боль, почти успокаивающая, когда он прорезал свою кожу. Он вёл каменным лезвием вниз по руке, чувствуя тепло собственной крови. Камешек дрожал от боли, но смаковал её холодную определённость, зная, что мог остановиться в любой момент, и всё же зная, что не станет этого делать.

Одинокий, в состоянии депрессии, с ограниченной жизнью, Камешек ушёл в себя, и поведение, которое некогда позволяло молодым мужчинам померяться силой разумно безопасным способом, отделилось от своей цели и стало разрушительным. Вид, к которому принадлежал Камешек, не был человеческим. И всё же они знали любовь, потерю – и ещё привязанность.

В темноте у него за спиной за ним наблюдала мать, и её глаза под костяными выступами были мрачными.

 

Камешек пробудился в серые предутренние часы – но не от света или холода.

Язык лизал его голую ступню. Это почти успокаивало, и это чувство проникло сквозь его тяжёлые сны. После этого он пробудился достаточно, чтобы задаться вопросом о том, кто его облизывает. Его глаза широко раскрылись.

Косматый мускулистый волк стоял перед ним на четырёх лапах, выделяясь силуэтом на фоне рассветного неба.

Он взвизгнул и поджал ногу. Испуганный волк заскулил. Затем он отбежал на несколько шагов, развернулся и зарычал.

Но около волка стояла женщина.

Она была, по меньшей мере, на ладонь выше, чем он. У неё было стройное тело и узкие плечи, а длинные изящные ноги были, словно у аиста. Она имела узкие бёдра и плечи, маленькие высокие груди и длинную шею. Её тело было напряжённым и мускулистым: ему были видны крепкие бугры на её руках и ногах. Она выглядела почти как ребёнок, большой и вытянутый ребёнок, её черты выглядели несформировавшимися. Но она вовсе не была ребёнком – он мог судить об этом по её грудям, по пучкам волос под её руками, и по тонким морщинкам, которые собрались вокруг её глаз и рта.

Тощий народ на острове выглядел точно так же, как она, во всяком случае, ниже шеи. Но выше шеи Камешек никогда не видел ничего похожего на неё.

Её подбородок торчал, вытянутый в нечто вроде острия. Её зубы были бледного цвета и правильной формы – и не стёртые, словно у ребёнка, как будто она никогда не пользовалась ими, чтобы обрабатывать кожу животных. Её лицо выглядела уплощённым, нос был маленький и словно сплющенный. Её волосы были курчавыми и чёрными, но коротко обрезанными. И надбровные дуги над её глазами – в общем, никаких надбровных дуг не было. Её лоб поднимался ровно и прямо, а затем её череп закруглялся назад, образуя крупную выпуклую форму вроде булыжника, что весьма отличалось от формы его собственного черепа, напоминающей черепаший панцирь.

Она была человеком – полностью современным человеком с точки зрения анатомии. Она могла бы выйти через временной тоннель из разноголосой толпы, в которой была Джоан Юзеб в аэропорту Дарвина. Она не могла шокировать Камешка ещё больше, чем уже шокировала.

У неё поблёскивали глаза, когда она перевела взгляд с Камешка на других людей – Рукастого, Плаксу и других – которые вышли посмотреть, что же происходит. Она сказала что-то непонятное и нацелила гарпун остриём на Камешка.

Камешек смотрел на него, словно зачарованный.

В древке гарпуна на конце была сделана выемка, и в выемке, прикреплённое с помощью смолы и нити из сухожилий, находилось резное остриё. Это был тонкий цилиндр, не больше толщины пальца, расширенный в центре. На одной стороне в поверхность были врезаны тонкие зубцы, указывающие в направлении, противоположном тому, в котором будут метать гарпун. Его поверхность была обделана не грубо, как у его собственных орудий; она выглядела гладкой, как кожа.

Её гарпун был не единственным предметом, который он теперь рассмотрел. Она носила обрезок какой-то обработанной шкуры, обёрнутый вокруг её талии. Вещь вроде сети, сплетённая, возможно, из вьющихся стеблей, была переброшена через её шею. Внутри неё было насыпано много обработанных камней. Они напоминали кремень. Кремень был прекрасным камнем, лёгким в обработке, и он несколько раз встречал такой камень за время своего похода из Африки. Но где-либо неподалёку от этого пляжа нельзя было найти никакого кремня. Так как же он попал сюда? Его замешательство лишь усилилось.

Но его внимание снова привлекло остриё гарпуна. Оно было сделано из кости.

Люди Камушка использовали куски сломанной кости как скребки или как молотки, чтобы окончательно отделать тонкие грани своих каменных инструментов, но они не пробовали придавать ей форму. Кость была трудным для работы материалом, требовавшим осторожности в обращении, который мог раскалываться не так, как этого ожидаешь. Он никогда не видел ничего подобного этой правильности, этой законченности, этой изобретательности.

В дальнейшем он всегда будет связывать её с этим изумительным изделием. Он мысленно звал её Гарпунщицей. Не задумываясь, движимый неудержимым любопытством, он потянулся своими длинными толстыми пальцами, желая дотронуться до кончика гарпуна.

«Йя!» Женщина отступила, сжав гарпун. У её бока волк оскалил зубы и зарычал на него.

Напряжённость резко возросла. Рукастый поднял с берега тяжёлые булыжники.

Камешек поднял руки. «Нет, нет, нет…» Он должен был изрядно поработать, жестикулируя и бормоча, чтобы убедить Рукастого не швырять камни. Он даже не был уверен, почему делал это. Камешек должен был присоединиться к Рукастому, чтобы прогнать её. Чужаки приносили только неприятности. Но собака и женщина не причинили ему вреда.

И она таращилась ему в промежность.

Он поглядел вниз. У него была внушительная эрекция. Внезапно он осознал пульс, бившийся у него в горле, жар на лице, влажность ладоней. Секс с Зелёной или Плаксой был банальностью и обычно приносил удовольствие. Но с этой женщиной-дитём, с её уплощённым уродливым лицом и её телом, похожим на гарпун? Если бы он лёг на неё, то, наверное, раздавил бы.

Но он не ощущал такого со своего первого раза, когда Зелёная пришла, чтобы раскрыться перед ним в ночи.

Волк рычал. Женщина, Гарпунщица, чесала взъерошенную шерсть существа. «Йя, йя!» – мягко сказала она. Она всё ещё смотрела на Камешка, показывая зубы. Она усмехалась ему.

Внезапно он почувствовал себя виноватым, словно был мальчиком, который не смог управлять своим телом. Он повернулся и забежал в море. Когда вода оказалась достаточно глубокой, чтобы покрыть его, он нырнул вперёд лицом. Там, плотно сжав рот, он схватил эрегированный член и стал дёргать его. Он быстро извергся, и ниточка белого вещества, извиваясь, поплыла в воде.

Он оттолкнулся ногами и встал, жадно хватая ртом воздух. Его сердце всё ещё стучало, но, по крайней мере, напряжённость спала. Он выбрался из воды. Надрезы, которые он сделал на своей руке предыдущей ночью, ещё не зажили, и красная кровь, растворённая в солёной воде, капала с его пальцев.

Женщина ушла. Но он видел цепочку следов – узкие ступни, тонкие пятки – которая вела назад по тропе, которой она, должно быть, пришла сюда с мыса. Когтистые отпечатки следов собаки следовали за ними.

Рукастый и Плакса шли к нему. Плакса смотрела на Камешка рассеянным взглядом. Рукастый говорил: «Чужак, чужак, волк, чужак!» Он сердито бросил свои булыжники с грохотом. Он не мог понять, почему Камешек отреагировал именно так, почему он не прогнал как можно быстрее, или не убил этого чужака.

Внезапно Камешек в полной мере ощутил неудовлетворённость своей жизнью. Он уловил «йя, йя!». И он отвернулся от остальных и пошёл по следам, которые оставляла стройная женщина.

Плакса бежала за ним. «Нет, нет, беда! Хижина, еда, хижина». Она даже схватила его за руку, притянула её к своему животу и попробовала сунуть её к себе в промежность. Но он ударил её в грудь ладонью, и она упала на землю, где растянулась, жалобно глядя ему вслед.

 

III

Камешек шёл по следам на пляже. Отпечатки его широких ступней перекрывали следы Гарпунщицы, стирая их.

Берег был усеян мидиями, морскими желудями и морским мусором: бурыми водорослями, выброшенными на берег медузами и сотнями раковинок каракатиц. Вскоре он вспотел, запыхался, а его бёдра и колени зудели от боли – это были предвестники болей в суставах, которые будут его наказанием, когда он станет старше.

Когда он успокоился, начали брать верх его нормальные инстинкты. Он вспомнил, что был голым и одиноким.

Камешек бродил по пляжу, пока не нашёл большой камень с острым краем, который удобно ложился в руку. Потом, продолжив путь, он держался ближе к краю воды. Даже при том, что песок здесь был мягкой и сырой грязью, которая липла к его ступням, по крайней мере, была лишь одна сторона, с которой к нему можно было бы приблизиться.

Эти аккуратные следы, дополняемые следами волка рядом, по-прежнему тянулись по мягкому песку. Наконец, следы повернули вверх по пляжу. И там, в тени зарослей пальм он увидел хижину.

Камешек стоял и смотрел, и мгновения тянулись очень долго. Вокруг никого не было. Он осторожно приблизился.

Поставленная выше отметок самого высокого прилива, хижина была построена с использованием молодых деревьев, которые были воткнуты в землю. Молодые деревья сплели вместе вершинами – нет, он увидел, что они были связаны, а не переплетены, связаны тонкими отрезками сухожилий. На эту основу были уложены и привязаны на своих местах пальмовые листья и ветки. Инструменты и куски мусора, которые с этого расстояния нельзя было разглядеть, лежали вблизи округлого входа в хижину.

Хижина не представляла из себя ничего особенного. Она была немного больше, чем его собственная – возможно, достаточно большая, чтобы вместить двадцать человек или больше – но это, кажется, было единственным отличием.

Мусор на утоптанной земле вокруг входа в хижину мягко хрустел под его ногами. Он ступил внутрь хижины, широко раскрыв глаза. Стоял сильный запах золы.

Здесь не было темно, всё было залито тёплым коричневым светом. Камешек увидел, что в одной стене было проделано отверстие, и оно было затянуто куском вычищенной до полупрозрачности шкуры, достаточным, чтобы закрыть путь ветру, но не свету. Он быстро оглядел кусок шкуры, ища отметины и царапины от зубов, но не увидел ни одного. Как же можно было выделать шкуру, не используя зубы?

Камешек осмотрелся. На полу лежали экскременты: фекалии детей, которые напоминали следы пребывания волков или гиен. Было множество остатков еды, главным образом раковин моллюсков и рыбьих костей. Но он также заметил кости животных, некоторые с остатками мяса, ещё висящего на них. Над ними сильно поработали – кости были разрезаны и обгрызены. Они принадлежали главным образом небольшим животным – возможно, свиньям или мелким оленям, но даже это вызывало смутную зависть. Насколько ему было известно, свирепый народ внутренних районов материка берёг дары лесов и саванны для себя.

Камешек сел, скрестив ноги и оглядываясь вокруг; его глаза постепенно привыкли к мраку.

Он обнаружил след от костра – всего лишь круглое чёрное пятно на земле. Пепел был горячий, местами ещё тлел. Камешек осторожно ткнул в его край пальцем. Палец погрузился в слои золы. Он увидел, что в земле была вырыта яма, вроде тех, куда опускают умершего человека. Но эта яма была выкопана для того, чтобы держать в ней огонь. Слой золы был толстым, и он видел, что эти толстые наслоения оставили после себя долгие, долгие дни и ночи горения. А на той стороне ямы, которая была ближе к входу, где дул самый сильный ветер, была сделана невысокая насыпь из булыжников.

Это был очаг, один из первых настоящих очагов, которые будут сложены где-либо в мире. Камешек никогда не видел ничего подобного.

Оглядывая землю, он увидел, что на ней лежали листы, сделанные из чего-то бурого. Он осторожно дотронулся до одного из листов. Оказалось, это была кора. Но кора была аккуратно снята с дерева и каким-то образом обрезана, соединена и обработана так, чтобы получилось это мягкое покрывало. Подняв покрывало из коры, он увидел яму в земле. В яму клали еду: там кучей лежал ямс.

Камешек нашёл кучу инструментов. Толстый слой осколков указывал на то, что это было место, где обычно изготавливали каменные орудия. Он лениво порылся среди них. Некоторые были сделаны лишь наполовину. Но они были потрясающе разнообразными – он видел копья, рубила, проколки, ударные камни, ножи, скребки, свёрла – и другие изделия, которые он даже не узнавал.

Потом он увидел то, что напоминало обычный топор – каменный колун, прикреплённый к деревянному топорищу. Но колун был так крепко привязан куском лианы, что он не смог его оторвать. Камешек видел, что лианы душили другие растения. Казалось, словно кто-то сунул эти колун и топорище в петли живой лианы, а потом ждал, пока растение не обвило собой эти предметы, привязав их друг к другу крепче, чем это смогли бы сделать чьи-либо пальцы.

Здесь также лежала плетёная штуковина вроде той, которую он видел висящей у Гарпунщицы на берегу. Это был мешок с каменными и костяными инструментами внутри. Он взял мешок на пробу и повесил его на плечо, как он видел у Гарпунщицы. Вид Камешка не делал мешки. Они носили только то, что могли удержать в руках или перебросить через плечо. Он поковырял сетку из волокна и подумал, что это могли быть ползучие растения или лианы. Но волокна были туго свиты в крепкую верёвку, которая была тоньше любой лианы.

Озадаченный, Камешек опустил мешок.

Эта хижина напоминала его собственную, и всё же это была не она. Прежде всего, было странно, что всё было разделено. Дома можно было есть, где хочешь, делать инструменты, где нравится. Пространство не было разделено. Здесь же, похоже, было одно место для еды, другое для сна, третье – чтобы разжигать огонь, четвёртое – чтобы работать с инструментами. Это его беспокоило. И…

– Ко, ко, ко!

В отверстие входа шагнул мужчина. Выделяясь силуэтом на фоне дневного света, он был высоким и худым, как Гарпунщица, и у него была такая же выпуклая куполообразная голова. На его слабом лице проявился страх, но он поднял копьё.

Волна адреналина захлестнула организм Камешка. Он быстро вскочил на ноги, оценивая противника.

Мужчина, одетый в связанные куски кожи, был тонким, как хлыст, с тонкими упругими мускулами. Вряд ли он смог бы противостоять грубой силе Камешка. А это оружие было всего лишь копьём из обструганной и закалённой древесины, лёгкое, предназначенное для метания: это было не колющее копьё, какое потребовалось бы для драки в этом тесном месте. Камешек легко смог бы схватить его за худую шею.

Но мужчина, хоть и испуганный, выглядел решительно. «Ко, ко, ко!» – снова завопил он. И он шагнул вперёд. Камешек зарычал, напрягшись, готовый принять удар.

«Йя, йя». Появилась Гарпунщица. Она схватила мужчину за руку. Он попробовал вырвать её. Они начали спорить. Это был разговор, какой мог бы произойти в хижине у Камешка: череда слов – он не смог понять ни одного из них – без структуры или синтаксиса, и лишь повторение, усиление голоса и жестикуляция для выделения важного момента. Это продолжалось долгое время, как всегда бывало при таких разговорах. Но, наконец, мужчина отступил. Он впился взглядом в Камешка, плюнул на пол хижины и вышел.

Гарпунщица осторожно забралась в хижину. Глядя на Камешка, она села на утоптанную землю. Её глаза сияли во мраке.

Камешек медленно сел перед нею.

Потом Гарпунщица сунула свою тонкую руку под покрывало из коры и вытащила горстку плодов баобаба. Она протянула её Камешку. Он нерешительно взял их. Несколько мгновений, показавшихся такими долгими, они сидели в тишине – представители двух подвидов человека, не имевших ничего общего ни в словах, ни в жестах.

Но, по крайней мере, они не пробовали убить друг друга.

 

После этого дня Камешек ощущал всё меньше и меньше комфорта в своём доме, со своими людьми.

Похоже, что долговязый народ принял его. Высокий человек, который обнаружил его в хижине, Ко-Ко – потому что Камешек всегда будет думать о его криках «Ко-ко!», «Уходи!» – никогда не доверял ему полностью, это было ясно. Но Гарпунщица, видимо, приняла его. Они вместе делали инструменты; она показывала ему тонкие навыки своих изящных пальцев, а он – свою огромную силу. Они глядели через море на богатый остров, который по-прежнему не давал покоя Камешку.

И они пробовали расширить словарь друг друга. Это было нелегко. Было много слов, например, обозначения направлений, такие, как «запад», в которых предки Камешка никогда не испытывали нужды.

Он даже ходил охотиться вместе с ней.

Эти новоприбывшие главным образом питались падалью или охотились из засады. Обладая гибким, но слабым телосложением, они пользовались скорее хитростью, чем грубой силой, когда убивали, а их любимое оружие было метательным, а не колющим. Но они постепенно стали благосклонно относиться к использованию Камешком своей огромной силы на заключительных стадиях охоты, когда добычу нужно было убить, приблизившись в упор.

Постепенно люди двух разновидностей начали отношения нового рода. Они не сражались друг с другом, и при этом не игнорировали друг друга – ранее это были два единственно возможных пути контакта людей друг с другом.

Вместо этого они торговали. В обмен на дары моря и некоторых из своих изделий вроде массивных колющих копий народ Камешка начал получать костяные инструменты, мясо из удалённых от моря мест, костный мозг, шкуры и экзотические вещи вроде мёда.

Несмотря на очевидные выгоды от новых отношений, многие из народа Камешка чувствовали себя неловко. Рукастый и Тюлень из любопытства изучали возможности новых инструментов. Пыль, быстро старея, казалась погружённой в апатию. А Плакса неизменно проявляла враждебность к новым людям – и к Гарпунщице в частности. Так не должно было продолжаться.

В конце концов, они были очень консервативными людьми, которые переселились, только когда их вынудил это сделать ледниковый период. Но в любом случае, они торговали, поскольку преимущества этого были бесспорны.

Гарпунщица сумела удержать Ко-Ко от убийства Камешка, потому что для этих людей незнакомец не обязательно был угрозой. Если собираешься торговать, то нужно уметь думать и таким образом.

Для гоминид это было новой вехой в мышлении. Но в то время виду Гарпунщицы было всего лишь пять тысяч лет.

Была одна группа людей, мало чем отличавшаяся от людей Камешка, которая жила на восточном берегу южной Африки, на побережье, мало чем отличавшемся от этого. Пляж был густо усыпан толстым слоем коричневатой осадочной породы. Растительность в этой части мира была уникальной – древняя флора, напоминающая времена Странницы, в которой господствовали кустарники и деревья, покрытые крупными колючими цветами. Это было изобильное место для жизни. Море было щедрым, оно давало мидий, морские жёлуди, рыбу, морских птиц. Местами лес подходил прямо к берегу, и эхо разносило голоса обезьян и птиц, а на поросших травой полянах в изобилии водилась дичь: чёрные носороги, спрингбоки, дикие свиньи, слоны, а также длиннорогие буйволы и гигантские лошади.

Здесь предки Гарпунщицы устроили поселение вблизи моря. Как и народ Камешка, они жили там бессчётной чередой поколений, и земля была полна их костей. Отсюда они совершали вылазки по окрестностям, никогда не удаляясь от дома больше, чем на несколько километров.

Но потом климат стал меняться с ужасающей внезапностью. Уровень океана повысился, и дома их предков были затоплены. Точно так же, как группа Камешка, они вынуждены были бежать. И, как народу Камешка, потерявшемуся на перенаселённой земле, им некуда было идти.

Каждый шаг, уводивший прочь от знакомых мест, приводил их в замешательство и смущение. Многие из них умерли. Многие младенцы, сидевшие на руках голодающих матерей-беженцев, умирали вскоре после рождения.

Наконец, отчаянные и голодающие, они вынуждены были остановиться на берегу реки. Они достигли устья реки, где густо разрослись мангровые леса. Здесь они могли оставаться, потому что это было место, где больше никто другой не захотел селиться. Значительная часть земли была залита маслянистой бурой водой, по которой плавали крокодилы. Это место, мокрое, зловонное и нездоровое, было царством ящериц, змей и насекомых, многие из которых, в том числе бродячие муравьи, словно сговорились, пытаясь выселить отсюда людей.

Здесь была необходимая еда: корни кувшинок, побеги и стебли. Даже плоды мангровых деревьев были съедобны для голодающих людей. Но здесь почти не было мяса. И нигде не было никакого камня, из которого можно сделать инструменты. Они словно пробовали жить на большой и насквозь промокшей подстилке из растительности.

В плену среды своего обитания люди могли бы вымереть за одно поколение, если бы они не сумели приспособиться.

Всё началось с ничем не примечательного случая. Женщина, отдалённая прародительница Гарпунщицы, ушла вверх по речной долине и вышла на более сухую землю. Здесь, в пойме реки и в сезонных болотах хорошо увлажнённая илистая почва позволяла расти множеству однолетних растений, злаков, бобовых, лиан, лилий и колоказий. Благодаря многим годам, проведённым на болоте, она прекрасно умела собирать пищу в сырых и малообещающих местах с помощью примитивных деревянных орудий и собственных голых рук. Она уже набила себе живот и собирала пучки корней, чтобы отнести их домой, детям.

И вдруг она наткнулась на чужака. Мужчина из другой группы, жившей дальше вверх по течению, обдирал кролика при помощи базальтового ножа. Двое людей разглядывали друг друга – один с мясом, другая с корнями. Они могли бы разбежаться или попробовать убить друг друга. Но не стали.

Они поменялись: мясо на корни. И пошли своей дорогой.

Несколько дней спустя те же женщины вернулись на то же самое место. Снова вернулся мужчина. Они хмурились, с подозрением смотрели друг на друга, а их языки были совершенно непонятны друг для друга, но они поменялись снова – на сей раз моллюсков и морских желудей из устья реки за пару ножей из базальта.

Именно так это и началось. Люди с болота, которые не могли найти у себя всего, что им было нужно, чтобы остаться в живых на клочке земли, которую унаследовали, обменивали дары моря, болот и поймы реки на мясо, шкуры, камень и плоды из внутренних районов земли.

Через пару поколений они мигрировали из этих мест и начали вести новую жизнь. Они стали настоящими кочевниками и следовали великими природными тропами – вдоль побережий и внутренних водных путей. И они торговали всюду, где ходили. По мере движения их племена разделялись и расселялись, и эфемерные сети торговых путей расширялись. Вскоре можно было найти куски обработанного камня за сотни километров от мест, где он образовался, и морские ракушки далеко в глубинах континента.

Тем не менее, такого рода жизнь была вызовом. Торговля предполагала формирование карты мира нового типа. Другие люди больше не были просто пассивными особенностями ландшафта, словно камни и деревья. Теперь должна была сохраняться память о том, кто и где жил, что они могли предложить, насколько дружелюбны они были – и насколько честны. Люди с болота оказались под жёстким давлением обстоятельств – им пришлось быстро становиться умнее.

Устройство их головы резко изменилось. Их череп увеличился, чтобы дать место более крупному мозгу. А изменяющийся рацион и образ жизни разительно изменили их лица. Корни их зубов, больше не использовавшихся для жевания жёсткой, не приготовленной пищи или для обработки кожи, стали менее глубокими. Когда сократился размер жевательных мускулов, верхний ряд зубов сдвинулся назад. Нижняя челюсть выдавалась вперёд, а лицо отклонилось назад, и так эти гоминиды утратили последние следы своей древней обезьяноподобной морды. Уменьшающаяся морда и выпуклый лоб образовали новые поверхности для прикрепления лицевых мышц, и выступающие вперёд древние надбровные дуги исчезли.

Одновременно, по мере того, как они становились умнее, им уже не нужно было оставаться такими же сильными. Их тела лишились значительной доли массивности своих непосредственных предков и вернулись к чему-то вроде изящной гибкости людей племени Дальней.

Первое впечатление Камешка о том, что Гарпунщица выглядела похожей на ребёнка, не было случайным. Благодаря пропорциям их лиц, и костям, ставшим тоньше, эти новые люди в сравнении со своими предками были в чём-то подобны детям, рост которых прекратился. И вновь под свирепым давлением отбора гены стали кодировать изменения, которые были быстро осуществимыми: настройка темпов относительного роста скелетных особенностей реализовывалась сравнительно легко.

Все эти изменения по большей части произошли в пределах нескольких тысячелетий. По итогам этого процесса Гарпунщица оказалась почти идентичной анатомически человеку из времени Джоан Юзеб – даже по строению черепа и по общим особенностям её мозга. И ещё возникла торговля, новый вид взаимоотношений с другими людьми, который сделал их такими, какими они были.

Но даже Гарпунщица ещё не была человеком.

В её жизни было чуть больше изобретений, чуть больше порядка. Например, её вид устраивал очаги. Но набор её инструментов был едва ли более продвинутым, чем у Камешка и его предков. Её язык был тем же самым бесструктурным бормотанием. Многое, из чего складывалась её жизнь, вроде её сексуальности, было унаследовано с небольшими изменениями от видов людей, которые существовали ранее. В её мышлении всё ещё существовали жёсткие барьеры, не хватало связей в нервной архитектуре её мозга. Настоящий человек эпохи Джоан Юзеб, попади он во времена жизни своих предков, быстро сошёл бы с ума от повторяемости, рутинности и ритуализации, от отсутствия искусства и языка – от раздражающей, однообразной скудности жизни.

И не важно, был ли у этого народа человеческий облик, или нет, но он не добился разительного успеха. Хотя они распространились из мест своего происхождения в том юго-восточном болоте по всей Африке, их образ жизни оставлял их на грани выживания. Было бы сложно торговать, если бы не было никого похожего на тебя самого, с кем можно было бы торговать. Даже сейчас выживание новых кочевников было волей случая, и значительной части групп, существующих по всему континенту, не суждено было выжить.

Детям Гарпунщицы было суждено успешно миновать это «бутылочное горлышко», но их гены всегда будут нести след, оставшийся после прохода по тому узкому месту. В будущем миллиардные толпы людей, которые вырастут из этого неперспективного семечка, фактически будут генетически идентичными; каждый человек будет родственником всем остальным.

Отношения Камешка и Гарпунщицы достигли своей кульминации во время охоты.

Однажды Камешек оказался в засидке, с подветренной стороны от стада гигантских лошадей, которые мирно щипали высокую траву. Засидка была просто каркасом навеса из молодых деревьев, неплотно связанных друг с другом и покрытых листьями пальмы и травой. Камешек затаился здесь, положив колющее копьё сбоку от себя, и наблюдая за крупным хромающим животным, которое было объектом их охоты. А Гарпунщица сидела сбоку от него. Он был в напряжении, в нём бурлил адреналин, а жара и запах лошадиного пота завладели его чувствами.

Внезапно он почувствовал её пальцы на своём лице.

Камешек повернулся. Её кожа, казалось, сияла в зелёном сумраке. Она провела пальцами по вертикальным полосам охры, которые он по-прежнему носил. А потом её тонкие пальцы погладили его руку – давно зажившие надрезы, которые он сделал там. Каждое её прикосновение было потрясающим, как будто её пальцы были сделаны изо льда или огня.

Он провёл пальцами вниз по её руке. Его кулак легко обхватил её предплечье, как будто это была птичья лапка. Камешек чувствовал, что смог бы сломать ей кости одним движением. Внезапно случилось то же самое, что было в первый день, когда он встретил её на берегу. У него пересохло во рту, стало трудно глотать.

Он не понимал своей страсти: это была страсть, которая никогда не кончалась. Он думал о сложных инструментах, которые она делала, о её длинных, лёгких, широких шагах по земле, о пище, которую она принесла его людям – и о том гарпуне, об изящном острие гарпуна, которого он и представить себе не мог до тех пор, пока не увидел его в тот первый день. В ней было что-то, чего жаждало его тело; страсть была невыносимой.

Камешек перевернулся на спину. В шуршащей тени засидки она села на него верхом и улыбнулась.

 

IV

Каждая глыба кремня была миниатюрным кладбищем. В каких-то давно исчезнувших морях трупы ракообразных падали в осадок, а крохотные гладкие иглы, которые некогда образовывали скелеты губок, стали крупицами кремня, захороненными внутри отлагающихся пластов мела.

Камешек всегда любил ощущать кремень. Он повернул гладкий ломкий камень в руках, ощущая его структуру. Обработчики кремня узнали все едва различимые свойства камня. Чем больше кремень подвергался воздействию стихий, тем вероятнее он должен был содержать трещины, вызванные морозом или действием реки или океанского течения. Но этот кремень был лишён патины, образующейся на открытом воздухе. Он был новым и чистым. Он был совсем недавно извлечён из своей меловой материнской породы после того, как утёс разрушился. Такой кремень нельзя было найти в этих местах, и вообще в местах, где люди жили уже давно. Камешек мечтал о хорошем кремне долгие годы, проведённые на этом берегу до того, как в его жизнь вошла Гарпунщица.

В эти дни он ни от чего не получал большего удовольствия, чем от обработки камня – или, скорее, не получал меньшего неудовольствия.

С момента его первой встречи с Гарпунщицей прошло уже семь лет. В двадцать шесть лет его тело уже старело, изношенное и травмированное накопившимися заботами жизни, которая по-прежнему была очень трудной, несмотря на то, что его народ сотрудничал с новоприбывшими.

Он принял в свою жизнь Гарпунщицу, и принял новизну и изменения, которые она принесла с собой – но те изменения и сами по себе были изумительными. Мышление Камешка было очень консервативным. И по мере того, как он становился старше, он всё больше и больше наслаждался такими моментами, пребывая один на один с камнем, когда он мог погрузиться в глубины собственного обширного ума.

Но этот момент мира был недолгим.

– Эй, эй, эй! Эй, эй, эй!

Приближались его сын и дочь, приземистый Закат и стройная Гладкая – они бежали по пляжу бок о бок и болтали на наречии, которое образовалось при смешении языков Камешка и Гарпунщицы.

– Иди, иди, иди вместе с нами!

Дети, голые, с кожей, покрытой корочкой соли и пота, хотели, чтобы он пришёл помочь с брёвнами, которые Ко-Ко и другие толкали к морю.

Он притворился, что не слышал их, пока они едва не залезли на него. Тогда он с рёвом схватил их обоих, и все трое повалились на песок и начали бороться. В конце концов, Камешек уступил. Он отложил свой кремень, поднялся на ноги и затопал по пляжу вслед за детьми.

Утро было ясным, солнце – жарким, а воздух – полным запахов соли и озона. Когда дети мчались, значительно опережая его собственную тяжёлую поступь, и Гладкая быстро опередила своего брата, Камешек ощутил прилив радости: ему нравилась энергия их юности. Это место никогда не станет его домом, но и здесь были свои приятные моменты.

Ко-Ко, Рукастый и Тюлень делали своего рода плот. Гарпунщица тоже была здесь, держа руки на животе, который уже явно выпирал. Когда подошёл Камешек, она бодро усмехнулась.

Люди срубили две крепких пальмы в лесах вдали от берега, срубили с них листву и связали их вместе лианами и сплетённой лозой. И сейчас Рукастый и Тюлень тянули эту грубую постройку по песку к воде. Это сопровождалось недюжинными усилиями и бормотанием:

– Толкай, толкай, толкай!

– Назад, назад, нет, назад, назад…

– Эй, эй!

Камешек взялся за работу вместе с Рукастым и Тюленем. Даже для них троих это была тяжёлая работа, и Камешек вскоре вспотел, как остальные, а его ноги увязли в жгучем горячем песке. Ко-Ко пробовал помогать, но в применении грубой силы в чистом виде коренастому народу не было равных. И им и помогали, и мешали эти двое детей и ручной волк Гарпунщицы, который бегал у них под ногами и лаял.

Волк, выращенный из пойманного щенка, был почти диким. Это было только начало отношений, более долгих, чем между людьми и любыми другими животными – отношений, которые в итоге окажут влияние на оба этих вида.

Камешек никогда не забывал о своём намерении добраться до острова. Наконец, когда он сидел на своём пляже и размышлял, он увидел молодёжь стройных, играющую с кусками плавающего в воде дерева – и в его уме замкнулась цепочка.

В своих мангровых болотах предки Гарпунщицы, которые были не лучшими пловцами, чем Камешек, вынуждены были искать способы преодоления вод, кишащих крокодилами. После многих проб и ошибок – когда каждая ошибка наказывалась увечьем или смертью – они нашли способ использования брёвен мангровых деревьев. На таком бревне можно было передвигаться, если лечь на него сверху и грести руками. На протяжении всего своего пути худощавые не забыли этот базовый способ. Именно так пробовали плавать дети на своих кусках дерева, когда их увидел Камешек. Наконец, он нашёл способ добраться до острова.

Но грести руками на бревне, переправляясь через стоячую воду мангрового болота – это было одно. Укротить неспокойную поверхность океанских просторов – это уже совсем другое дело.

После нескольких эффектных неудач изобретательный ум Ко-Ко придумал такую вещь, как связывание двух брёвен вместе. По крайней мере, таким образом можно было добиться большей устойчивости. Но эти миниатюрные плоты всё ещё слишком легко опрокидывались.

Наконец, они столкнули брёвна в воду. Они поплыли, связанные вместе для создания устойчивой поверхности.

Ко-Ко и Рукастый бросились вперёд, громко шлёпая. Они оба легли на брёвна, вытянув ноги, и начали грести. Они медленно отплыли от берега. Но волны качали брёвна вверх и вниз – и в итоге перевернули их, сбросив обоих мужчин в воду. А потом крепления брёвен ослабли.

Рукастый, шатаясь, выбрался на берег, шлёпая по воде и рыча. Вместе с Ко-Ко он вытащил брёвна из воды обратно на пляж.

Камешек знал, что опасности не было, потому что вода была достаточно мелкой, чтобы можно было выйти на берег. Но дальше дно быстро углублялось – и именно в ту сторону они должны были отправиться в путешествие, если им нужно было добраться до острова.

Поэтому они продолжали работать, раз за разом пробуя различные комбинации.

За семь лет в жизни Камешка изменилось многое.

Постепенно те, кто пришёл с ним из деревни Плосконосого, покинули этот мир. Гиена так и не смог поправиться после раны от удара, и они зарыли его в землю. А вскоре после этого им пришлось положить туда же и Пыль. Мать Камешка, похоже, постепенно начинала любить Гарпунщицу, эту необычную чужачку, которая лежала с её сыном. Но, в конце концов, её бренность взяла верх над силой воли.

Но там, где одна жизнь завершается, возникает новая жизнь. Его двое детей были близки по возрасту – шесть и семь лет – но они весьма сильно различались.

Закат был младше, ему было шесть лет. Мальчик был плодом не слишком желанного союза Камешка и Плаксы, которая ещё долго продолжала преследовать его после того, как оформилась его связь с Гарпунщицей. Закат был приземистым и округлым, шаром из энергии и мускулов, и над его толстыми, затеняющим глаза надбровными дугами волосы по-прежнему оставались такого же удивительного рыжего цвета, какими были в момент его рождения – цвета заката ледникового периода.

Но Закат не принёс никакой радости бедной Плаксе. Она умерла, рожая его, и до последнего мгновения возражала против присутствия среди них новых людей.

Другой ребёнок Камешка, Гладкая, родилась у Гарпунщицы. Хотя она обладала отдельными чертами отцовской массивности, внешне она больше напоминала вид, к которому принадлежала её мать. Она уже была выше, чем Закат. Каждый раз, глядя на неё, Камешек поражался плоскому лицу Гладкой и бровями без надбровных дуг, которые взмывали вверх над её ясными глазами.

У Камешка не было причин удивляться тому, что его половая связь с Гарпунщицей закончилась рождением ребёнка. К тому же сейчас она снова была беременна. Изменения, произошедшие за время перехода от предковой формы до поколения Гарпунщицы, хотя и сильно бросались в глаза, были ещё не настолько фундаментальными, чтобы два вида людей не могли скрещиваться между собой – и действительно, их гибридные дети не будут чем-то вроде мулов. Они будут плодовитыми.

Так изменённые гены Гарпунщицы, её новый план строения тела и образ жизни начали распространяться по более многочисленной популяции коренастого народа. Таким образом нить генетической судьбы протянется в будущее через Гладкую, дитя от двух форм людей – лёгкого и массивного телосложения.

Тянулись долгие послеполуденные часы, и они, побуждаемые намерениями Камешка, продолжали попытки заставить брёвна служить их целям.

Это доставляло им сплошное расстройство. Они никак не могли обсудить свои мысли. Для этого их язык был слишком прост. И даже новый народ не был особо изобретательным в области технологий, поскольку преграды в их высокоспециализированных умах препятствовали полному пониманию ими того, что они делали. Они не могли продумать свою затею. Это было в чём-то похоже на попытку выработать у тела новый навык, например, умение ездить на велосипеде: сознательное усилие здесь не помогало. И, кроме того, работа не была скоординирована и продвигалась вперёд лишь тогда, когда у кого-либо находилось достаточно энтузиазма, чтобы заставить остальных делать, что нужно.

Но наконец, весьма неожиданно, Ко-Ко нашёл решение. Он плюхнулся в воду. «Йя, йя!» Яростными воплями и ударами он заставил пловцов держаться за одно бревно, позволяя ему плыть. Затем он направился к дальнему концу и поплыл, держась за бревно и прикладывая значительные усилия, направляя бревно через неспокойные прибрежные волны в более спокойные воды дальше от берега.

Поражённый Камешек наблюдал за этим. Это сработало. Вместо того, чтобы плыть на бревне, они использовали его как поплавок, чтобы помочь плыть тем, кто не умел этого делать. Вскоре бревно было так далеко от берега, что единственным, что он мог разглядеть, был ряд голов, движущихся вверх-вниз, и чёрная полоса бревна между ними.

Если цепляться за бревно и дружно грести изо всех сил, даже люди тяжёлого сложения, слишком тяжёлые, чтобы плавать, могли преодолеть водную преграду вне зависимости от её глубины. Всем было ясно, что они, наконец, нашли способ пересечь пролив, который так много лет удручал Камешка.

Камешек издавал триумфальный вопль. Его дети подбежали к нему. Он поднял Гладкую и кружил её, визжащую, в залитом солнцем воздухе, а в это время Закат тянул его за ноги, требуя внимания.

 

Участники набега высадились на небольшой серповидной косе из усыпанного ракушками песка, которая тянулась под отвесным обрывом, сложенным изъеденной эрозией голубовато-чёрной породой. Они выбрались из воды и лежали на берегу, тяжело дыша. Камешку было видно, что до берега добрались все – и коренастые, и худощавые.

Переправа прошла труднее, чем мог представить себе Камешек. Теперь ему никогда не забыть то ужасное ощущение – парить над сине-чёрными глубинами, где плавали неизвестные существа. Но сейчас это закончилось.

А Ко-Ко уже принялся за работу. Показывая всем пример, он отбуксировал брёвна к берегу. Воины – дюжина коренастых и дюжина худощавых – начали распаковывать свои вещи. Часть оружия привезли привязанным к спине или в мешочках из сетки, а часть – например, длинные метательные копья худощавых – была привязана к самим брёвнам.

Гарпунщица погладила свой живот и посмотрела в море, окинув взглядом путь, которым они прибыли сюда. Она дотронулась до нанесённых охрой вертикальных полос на лице Камешка – так же, как в первый раз, когда они встретились. Но теперь она носила те же самые свирепо выглядящие отметины, как у него – и все люди тоже, худощавые наравне с коренастыми. Он усмехнулся, и она усмехнулась в ответ.

Объединённые своими символами, два вида людей приготовились устроить войну с третьим.

Вскрикнула женщина. Камешек и Гарпунщица обернулись. Тяжёлая базальтовая глыба упала на берег, придавив ногу худощавой женщины. Когда глыбу оттащили, показалась её нога – раздавленное кровавое месиво. Она заголосила, слёзы прорезали полоски охры на её щеках.

Люди залопотали, указывая на утёсы. «Хай, хай!»

Камешек посмотрел, прикрывая глаза ладонью. Там что-то двигалось: голова, узкие плечи. Камешек понял: глыба не упала сама. Её столкнули или сбросили.

Итак, всё началось. Он схватил своё колющее копьё, проревел вызов на бой и побежал по пляжу. Люди последовали за ним.

Через несколько сотен метров этот защищённый пляж сменился более открытым пространством дюн и поля. И на ровной земле Камешек увидел группу гоминид, выглядевших, словно призраки. Их было больше двадцати – женщины, мужчины, дети и младенцы. Они собрались вокруг туши дохлой антилопы канны. Увидев Камешка, они вскочили и завертели головами.

Камешек с воплем бросился вперёд.

Некоторые из гоминид стали спасаться бегством – матери с младенцами, некоторые мужчины. Другие защищали свою землю. Они поднимали камни и начали швырять их в захватчиков, как будто пробовали отогнать мародёрствующих гиен. Эти люди были высокими, стройными и голыми, их тела отдалённо напоминали тело Гарпунщицы. Но их головы отличались очень сильно – у них были низкие, сильно выдающиеся вперёд лица, мощные надбровные дуги и плоские черепа.

Они были последней из разновидностей Homo erectus. Эта группа забрела на этот остров, когда волна оледенения достаточно сильно понизила уровень моря, и он соединился с материком. Когда море вернулось, они выжили, хотя остальная часть их вида исчезла, потому что никто ещё не понял, как пересечь неспокойный пролив, чтобы отобрать у них остров.

Никто до настоящего момента, конечно же.

Один мужчина, который был крупнее остальных, схватил огромный, тяжёлый ручной топор и побежал навстречу Рукастому. Большой мужчина из племени коренастых заревел в ответ и сжал в кулаках своё тяжёлое колющее копьё. Мужчина проворно уклонился от его выпада и нанёс своим ручным топором удар сверху вниз в заднюю часть шеи Рукастого. Хлынула кровь, Рукастый пошатнулся и упал лицом вниз. Но он ещё продолжал бороться. Он перевернулся на спину и попробовал поднять своё копьё; его кровь впитывалась в грязь. Но большой мужчина встал на него и занёс топор.

Камешек, охваченный гневом, с усилием всадил своё копьё в спину мужчины. Этим оружием Камешек мог пробить насквозь грудную клетку слонёнка, и ему не составило никакого труда проткнуть концом тяжёлого копья кожу, рёбра и сердце гоминида. Он высоко поднял тело мужчины, словно рыбу, поражённую копьём. Тот безжизненно повис, кровь хлестала у него изо рта и из спины, и липкий тёмно-красный поток лился по копью и по рукам Камешка.

Когда всё было кончено, Камешек встал на колени возле Рукастого. Но большой мужчина лежал неподвижно, а его мускулистые руки и ноги были раскинуты по земле. Камешка охватила печаль: ещё один друг ушёл от него. Он встал с окровавленными руками, готовый принять следующий бой.

Но похожие на призраков голые бежали. Худощавые метали свои копья из закалённой на огне древесины – копья, которые дождём обрушились на убегающих гоминид.

Камешек вздрогнул, благодарный судьбе за то, что это не его с такой смертельной радостью преследовали худощавые. Но он поднял своё колющее копьё и побежал вслед за союзниками, оставляя тело Рукастого гиенам.

 

Систематическое убийство одной группы представителями другой было обычным делом у многих социальных и плотоядных видов – у муравьёв, волков, львов, низших и человекообразных обезьян. В этом смысле поведение людей, как и во многих других случаях, было не больше, чем внешним проявлением их более глубоких животных корней.

Но у волков, человекообразных обезьян, питеков, и даже у ходоков такие кампании были не слишком действенными. Без эффективного оружия уничтожения противника можно было добиться только благодаря численному превосходству, и могли пройти долгие годы, прежде чем война между двумя конкурирующими группами из тридцати или сорока питеков дошла бы до закономерного конца. Даже в течение долгого срока существования оседлых коренастых людей крупномасштабная резня была редкостью. Убивали лишь отдельных чужаков, но никаких войн за жизненное пространство не происходило.

Но теперь, по мере того, как продолжали распространяться генетические отличительные признаки новых людей-кочевников племени Гарпунщицы, положение дел начало меняться. Вид Гарпунщицы обладал точным оружием дальнего действия, а их головы становились всё более и более способными к систематическому, упорядоченному мышлению; они могли проводить массовое убийство с беспрецедентной тщательностью. Но при этом срабатывал эффект обратной связи. Война с другими группами вынудила бы гоминид собираться в группы, численность которых постоянно увеличивалась, и последствиями этого были разного рода социальные осложнения. Также убийство создавало бы убийц: если любовь эволюционировала, то и ненависть тоже.

Зачистив особенно плотное поселение, Ко-Ко и остальные устроили нечто вроде праздничного вечера. Они выволокли тела женщин, детей и мужчин из укрытия на открытое место и сложили их в кучу – их было около тридцати или сорока, у всех вспороты животы, разорвана грудь, разбиты черепа. Потом они разожгли костёр, бросая горящие ветки на кучу тел. Ко-Ко и остальные танцевали вокруг горящих трупов, вопя и вскрикивая.

Худощавые охотники выволокли вперёд живых пленников. Это были мать и ребёнок, маленький худощавый мальчик, которого ей пришлось нести на руках. Охотники загнали её в угол за скальным обрывом, где она пыталась скрыться. Худощавые и коренастые собрались вместе, крича и вопя, а колющие копья были нацелены в лицо матери.

Мать показалась Камешку оцепеневшей. Возможно, на этом узком, выдающемся вперёд лице была написана своего рода вина. Когда другие падали вокруг неё, она выжила, спасая своего маленького ребёнка, и она не могла ощущать ничего иного.

Ко-Ко шагнул вперёд. Простым и точным движением он вонзил наконечник своего колющего копья в грудь женщины. Чёрная жидкость брызнула из её кожи. Она забилась в конвульсиях – появился знакомый запах извергнутых в момент смерти фекалий – и резко обмякла.

Но младенец был ещё жив. Он вопил, цепляясь за мать, и даже пробовал кусать её залитую кровью грудь. Но так же, как мать-хазмапортетес когда-то подтолкнула своих щенков к несчастному Слонику, теперь уже Гарпунщица, гордо неся свой выступающий вперёд живот, подтолкнула Гладкую к младенцу. Дочь Камешка держала каменное рубило. Благодаря гибкому телу, так похожему на тело её матери, она выглядела возбуждённой и нетерпеливой. И она занесла каменное рубило над плоским черепом младенца.

Хотя Камешек никогда не устранялся от борьбы и убийства, он внезапно захотел быть подальше отсюда, сидеть на берегу под величественным закатом, или копать ямс, чтобы отнести его домой, своей матери.

На следующее утро огонь прогорел. От гоминид остались лишь тонкокостные скелеты; их почерневшие тела застыли в позе эмбриона. Ко-Ко и Гладкая бродили среди дымящихся останков, разбивая их на куски тупыми концами своих тяжёлых колющих копий.


Содержание

Пролог
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Предки
ГЛАВА 1
Сны динозавров
Монтана, Северная Америка. Примерно 65 миллионов лет до настоящего времени.
ГЛАВА 2
Охотники Пангеи
Пангея. Примерно 145 миллионов лет до настоящего времени.
ГЛАВА 3
Хвост Дьявола
Северная Америка. Примерно 65 миллионов лет до настоящего времени.
ГЛАВА 4
Пустой лес
Техас, Северная Америка. Примерно 63 миллиона лет до настоящего времени.
ГЛАВА 5
Время долгих теней
Остров Элсмир, Северная Америка. Примерно 51 миллион лет до настоящего времени.
ГЛАВА 6
Переправа
Река Конго, Западная Африка. Примерно 32 миллиона лет до настоящего времени.
ГЛАВА 7
Последняя нора
Земля Элсуэрта, Антарктида. Примерно 10 миллионов лет до настоящего времени.
ГЛАВА 8
Островки
Побережье Северной Африки. Примерно 5 миллионов лет до настоящего времени.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Люди
Интерлюдия
ГЛАВА 9
Ходоки
Центральная Кения, Восточная Африка. Примерно 1,5 миллиона лет до настоящего времени.
ГЛАВА 10
Переполненная земля
Центральная Кения, Восточная Африка. Примерно 127 000 лет до настоящего времени.
ГЛАВА 11
Люди Матери
Сахара, Северная Африка. Примерно 60 000 лет до настоящего времени.
ГЛАВА 12
Плывущий континент
Индонезийский полуостров, Юго-Восточная Азия. Примерно 52 000 лет до настоящего времени.
ГЛАВА 13
Последний контакт
Западная Франция. Примерно 31 000 лет до настоящего времени.
ГЛАВА 14
Человеческий рой
Анатолия, Турция. Примерно 9 600 лет до настоящего времени.
ГЛАВА 15
Угасающий свет
Рим. Новая эра (н. э.) 482 год.
ГЛАВА 16
Густо заросший берег
Дарвин, Северная территория, Австралия. Н. э., 2031 год.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Потомки

ГЛАВА 17
Длинная тень
Место и время неизвестны.

ГЛАВА 18
Крысиное царство
Восточная Африка. Примерно 30 миллионов лет после настоящего времени.
ГЛАВА 19
Очень далёкое будущее
Монтана, центральные районы Новой Пангеи. Примерно 500 миллионов лет после настоящего времени.
Эпилог