Стивен Бакстер "Эволюция" - глава 5 "Время долгих теней"
Главная Библиотека сайта Форум Гостевая книга

ГЛАВА 5

Время долгих теней

Остров Элсмир, Северная Америка. Примерно 51 миллион лет до настоящего времени.

 

I

Во время этих долгих дней арктического лета не было ни настоящего утра, ни настоящей ночи. Но когда облака расступились, открывая медленно ползущее по небу солнце, а свет и тепло пробились сквозь огромные листья деревьев, над болотистым подлеском поплыл туман, и чувствительные ноздри Нота наполнились приятным ароматом зрелых плодов, гниющих растений и влажного меха его семьи.

Было чувство утра, ощущение нового начала. По молодому телу Нота разлилась приятная бодрость.

Присев на сильные задние лапы и задрав торчком жирный хвост, он прогнулся вдоль ветки, чтобы придвинуться поближе к своей семье – отцу, матери и своим новым сёстрам-близнецам. Собравшись вместе, семья радостно занималась чисткой шерсти. Ловкие пальцы их маленьких чёрных рук расчёсывали шерсть, выбирая из неё кусочки коры, остатки высохшего помёта детёнышей и даже нескольких насекомых-паразитов, которые, насосавшись крови, превратились во вкусное лакомство. Было также немного вылезшей шерсти, но взрослые адапиды уже расстались с большей частью прошлогоднего зимнего меха.

Возможно, свет, который становился всё ярче, вдохновил всех на пение.

Оно началось вдали: слабый звук пения самца и самки по очереди – очевидно, одной пары брачных партнёров. Вскоре к дуэту присоединилось ещё больше голосов: хор ухающих криков, который добавил к основной теме контрапункт и гармонию.

Нот передвинулся на самый конец ветки, чтобы лучше слышать. Он смотрел сквозь пучки гигантских листьев, которые были развёрнуты на юг, в сторону солнца, словно множество миниатюрных пляжных зонтиков. Местность легко просматривалась. Лес, кольцом опоясывающий полюс, был достаточно редким, и деревья – кипарис и бук – находились на некотором расстоянии друг от друга, поэтому их листья могли улавливать свет низкого арктического солнца. Здесь было множество широких полян, на которых рылись неуклюжие наземные травоядные. Глаза Нота, окружённые маской из чёрной шерсти, были огромными – как и у его дальнего предка Пурги, они были хорошо приспособлены к темноте, но свет дня слепил их.

Значение песни было простым: «Вот, кто мы! Если ты не родственник, держись подальше – нас много и мы сильны! Если ты родственник, иди домой, иди домой!» Но красота песни выходила за рамки её практической ценности. Значительную её часть составляли случайные звуки и бульканье – бессмысленный набор звуков. Но в своём лучшем проявлении это была спонтанная вокальная симфония, исполняемая много минут подряд, с пассажами необычайной гармонической чистоты, что зачаровывало Нота.

Он поднял морду к небу и издал зов.

Нот принадлежал к разновидности приматов, которая получит название нотарктус, из класса под названием адапиды, происходящего от плезиадапид, живших в первые тысячелетия после падения кометы. Он очень напоминал мелкого лемура. У него была высокая коническая грудная клетка, длинные сильные ноги и сравнительно короткие руки с чёрными цепкими кистями. Его лицо было небольшим, с выраженной мордой, нос – любопытным, а уши – остроконечными. И ещё он обладал длинным сильным хвостом, в котором откладывался жир – его продуктовый склад на время зимней спячки. Ему было чуть больше года.

Мозг у Нота был значительно крупнее, чем у Плези или Пурги, и, соответственно, его отношения с окружающим миром были гораздо богаче. Жизнь Нота была чем-то большим, чем просто потребности в сексе и пище, а также боль – в ней оставалось место для чего-то вроде радости. И эту радость он выражал в своей песне. Мать и отец быстро присоединялись к нему. И даже сёстры Нота, ещё совсем детёныши, поддерживали его, как могли, добавляя свои тонкие мяукающие голоса к крикам взрослых.

Был полдень, и солнце находилось в наивысшей точке пути, который оно проделывало сегодня, но всё равно оно стояло в небе довольно низко. Косые лучи приглушённого, отфильтрованного зеленью света пробивались между деревьями, освещая плотный тёплый туман, который поднимался над источающей пар лесной подстилкой на земле, а стволы деревьев отбрасывали тени, ложащиеся полосами в подлеске.

Это был Элсмир, самая северная оконечность Северной Америки. Летнее солнце никогда не заходило – оно просто описывало по небу круги, оставаясь всегда над горизонтом, и широкие хвоинки хвойных деревьев с жадностью впитывали свет. Это было место, где тени всегда были долгими, даже в разгар лета. Лес, окружавший полюс Земли, создавал ощущение просторного лесного храма, словно его листья были фрагментами витражей.

И всюду эхом звучали голоса адапид.

 

Ободрённые, адапиды стали карабкаться по веткам вниз, к земле.

Нот питался главным образом плодами. Но он наткнулся на жирную златку. Её красивый панцирь, зелёный с синим металлическим блеском, хрустнул, когда он надкусил его. Во время движения он следовал по запаховым меткам своего вида: «Я шёл этой дорогой. Она безопасна… Здесь я заметил опасность. Зубы! Зубы! … Я из этой группы. Родня, ступайте здесь. Остальные, убирайтесь прочь… Я самка. Следуйте по этим меткам, и найдёте меня…». Последнее из сообщений заставило Нота испытать неудобное тягучее ощущение в паху. У него были запаховые железы на запястьях и в подмышках. Сейчас он протёр запястья в подмышках, а потом провёл передними лапами по стволу, используя костные шпоры на запястьях, чтобы втереть запах и прорезать хорошо заметную царапину на коре. Метка самки была старой; короткий брачный сезон уже давно кончился. Но инстинкт побудил его поставить поверх её метки собственную виртуальную подпись, чтобы она больше не привлекла внимания ни одного самца.

Даже сейчас, через целых четырнадцать миллионов лет после падения кометы, тело Нота всё ещё сохраняло признаки длинного ряда ночных предков его вида – такие, как железы для запаховых меток. Пальцы на его ногах заканчивались не ногтями, как у обезьян, а когтями, предназначенными для ухода за шерстью, как у лемуров. Его зоркие глаза были огромного размера, и он, подобно Пурге, обладал вибриссами, которые помогали ему ощущать дорогу впереди себя. Он сохранил острые слух и обоняние; у него были подвижные уши-локаторы. Но глаза Нота, пусть даже крупные и способные хорошо видеть ночью, не обладали главной особенностью ночных существ – в них не было тапетума, жёлтого отражающего слоя. Его нос, хотя и чувствительный, был сухим. Верхняя губа была покрытой шерстью и подвижной, что делало его лицо более выразительным, чем у более ранних видов адапид. Его зубы были похожи на обезьяньи: у него не было зубного гребешка – специального зуба, используемого для чистки шерсти, каким обладали его предки.

Как и любой другой вид в длинной эволюционной линии, которая вела от Пурги в будущее, которое трудно даже представить, Нот был переходным видом, отягощённым пережитками прошлого, и с ослепительным многообещающим будущим.

Но его тело и ум были здоровы и полны энергии, превосходно приспособлены к миру, в котором он жил. И сегодня он был так счастлив, как только возможно для него.

Наверху, в пологе леса мать Нота ухаживала за своими детёнышами.

Она мысленно называла двух своих оставшихся дочерей как-то вроде Левой и Правой, потому что одна предпочитала молоко из ряда сосков на левой стороне её тела, а другая – она была мельче и быстрее уставала – должна была довольствоваться правой стороной. Нотарктусы обычно приносили большой выводок – и у матерей было несколько пар сосков, чтобы выкормить такой выводок. Мать Нота изначально родила четверню. Но одного из младенцев утащила птица; другой, заморыш, быстро заразился какой-то инфекцией и умер. Мать вскоре забыла их.

Теперь она подняла Правую и посадила её на ствол дерева, в который детёныш сразу же вцепился. Когда она сидела в такой позе, её буроватый мех не выделялся на фоне коры дерева, и Правая могла оставаться здесь до тех пор, пока её мать не вернётся, чтобы покормить её. Она умела сохранять неподвижность целыми часами.

Это была форма защиты. Нотарктусы жили достаточно глубоко в чаще леса, чтобы чувствовать себя в безопасности от хищных птиц, нападающих с неба, но детёныш был уязвим для местных наземных хищников, особенно для миацид. Миациды, уродливые животные размером с хорька, в прошлом грабители чужих нор, питавшиеся мертвечиной, остатками добычи других хищников, были группой внешне непривлекательных существ, но, тем не менее, это были предки могучих кошек, волков и медведей более поздних эпох. И они могли лазить по деревьям.

Теперь заботливая мать прошла по ветке, отыскивая столь же безопасное место, чтобы оставить там Левую. Но более сильный детёныш был счастлив, оставаясь там, где был – прицепившись к шерсти на животе своей матери. После того, как нежное подталкивание не возымело действия, мать сдалась. Отягощённая тёплым весом своей дочери, она стала спускаться по лестнице из ветвей к земле.

Нот на всех четырёх лапах шёл по толстому покрову из опавших листьев.

Здесь росли листопадные деревья; каждую осень они сбрасывали свои широкие жилковатые листья, которые покрывали землю толстым слоем разлагающейся растительной массы. Значительную часть покрова, по которому шагал Нот, составляли листья, опавшие прошлой осенью и замороженные жестоким зимним холодом до того, как успели сгнить; теперь листья быстро перегнивали, и в туманном воздухе назойливо жужжали крохотные мушки. Здесь были ещё и бабочки; их броско расцвеченные крылья оживляли тусклую палитру лесной подстилки трепещущими всплесками ярких красок.

Нот медленно двигался, разыскивая пищу, всегда начеку на случай опасности. Он был здесь не один.

Два жирных тениодонта прокапывали себе дорожку в земле – их морды были погружены в гниющую листву. Они напоминали вомбатов с тяжёлыми челюстями и пользовались своими сильными передними лапами, чтобы копаться в земле, разыскивая корни и клубни. За ними следовал детёныш – неуклюжий здоровяк, тычущийся в лапы своих родителей, разгребающие толстый слой листьев. Палеанодонт шаркал лапами по земле, собирая муравьёв и жуков своим рылом, длинным, словно у муравьеда. И ещё была одинокая барилямбда, неуклюжее существо, напоминающее наземного ленивца, с сильными мускулистыми лапами и коротким прямым хвостом. Это существо, уныло волочившее лапы по земле, было размером с немецкого дога – но некоторые из её кузенов, живущих в более открытых местностях, дорастали до размеров бизона и были одними из самых крупных животных своего времени.

На одной стороне поляны Нот заметил медленное движение примата, оказавшегося другим видом адапид. Но он разительно отличался от самого Нота. Словно лори последующих эпох, это медлительное существо, обитающее на земле, выглядело похожим скорее на ленивого медвежонка, чем на кого-то из приматов. Он медленно двигался по месиву из листьев, не издавая ни звука, и лишь его нос обнюхивал землю. Этот адапид обитал главным образом в лесной чаще, где его медлительность не была такой неблагоприятной чертой, как на более открытой местности. Здесь медленные и тихие движения делали его почти невидимым и для хищников, и для добычи – насекомых, которых он очень умело вынюхивал.

Нот наморщил нос. Этот адапид пользовался собственной мочой в качестве материала для запаховых меток; каждый раз, бродя по своей территории, он тщательно мочился на ладони и ступни, чтобы оставить запаховый след. В результате для чувствительного носа Нота он вонял просто ужасно.

Нот нашёл упавшее с дерева пчелиное гнездо. Он осмотрел его со смесью любопытства и опасения. Общественные пчёлы были относительно новыми существами, частью взрывного процесса видообразования среди бабочек, жуков и других насекомых. Гнездо было брошено, но внутри него оставались целые пригоршни восхитительного меда.

Однако, прежде чем завладеть мёдом, Нот тщательно прислушался, нюхая воздух. Чувствительный нос подсказал ему, что другие сородичи были всё ещё далеко – на деревьях над ним. Ему следовало слопать эту еду до того, как они приблизятся к нему. Но он не должен был этого делать. Нужно было действовать с расчётом.

У Нота был низкий ранг среди самцов его группы. Что требовалось сделать Ноту, так это издать сигнал, который даст знать остальным, что он нашёл еду. Тогда сюда пришли бы другие самцы и самки, взяли бы столько мёда, сколько им хочется, и, если Ноту повезёт, оставили бы немножко и ему. Если бы он вёл себя тихо и был пойман с мёдом, его бы сильно побили и забрали бы все остатки еды, не оставив ему вообще ничего. Но, с другой стороны, если он унесёт его отсюда, он сможет съесть весь мёд и избежать наказания…

Выбор был сделан. Вскоре он черпал мёд своими маленькими ладонями и облизывал его так быстро, как мог, а его глаза бегали из стороны в сторону, следя за появлением остальных. Он прикончил весь мёд и стёр его следы на своей морде как раз в тот момент, когда его мать спустилась на землю.

У неё на животе всё ещё висел детёныш – Левая. Она начала скрести лесную подстилку, вытянув свой тяжёлый от жира хвост; чётким силуэтом она выделялась в ярких лучах света, пробившегося сквозь верхние ярусы леса. Мать быстро обнаружила много кусков упавшего пчелиного гнезда. Нот изобразил желание забрать часть мёда, но она отпихнула его резким толчком и сама налегла на еду.

Затем присоединиться к пиршеству попробовал отец Нота, но его самка повернулась к нему спиной. Потом пришли две тётки Нота, сёстры его матери. Они немедленно бросились на помощь своей сестре и, визжа, скаля зубы и бросая горсти листьев, прогнали отца Нота. Одна из них даже выхватила кусок сот из его пальцев. Отец Нота сопротивлялся, но, как и большинство взрослых самцов, он уступал по размеру любой из самок, и его усилия были напрасны.

Всё так всегда и было. В сообществе нотарктусов центром были самки. Мощные кланы сестёр, матерей, тёток и племянниц, которые были вместе всю жизнь, не включали в себя самцов. Всё это было своего рода окаменелостями в поведении: господство самок над самцами и тенденции к сохранению пар самцов и самок после спаривания были больше распространены у ночных видов, нежели у тех, кто жил на свету. Этот сильный матриархат гарантировал, что сёстры получат лучшую пищу первыми – раньше, чем кто-либо из самцов.

Нот спокойно принял своё изгнание. В конце концов, вкус добытого запретным путём мёда по-прежнему оставался у него во рту. Он поскакал дальше – искать другую еду.

Пурга и Плези вели изолированную жизнь – обычно как самка с потомством или как половина размножающейся пары. Поиск пищи в одиночку был лучшей стратегией для ночных существ; если не быть частью шумной группы, можно легче скрыться от ночных охотников, которые ожидали свою добычу, тихо засев в засаде.

Но животным, которые активны днём, лучше было держаться группами – тогда за появлением хищника следит больше глаз и ушей, остающихся начеку. В процессе эволюции у нотарктуса даже появились сигналы тревоги и запахи, позволяющие предупредить друг друга о хищниках различного класса – о хищных птицах, наземных хищниках, змеях – на каждый из которых нужно было отвечать своим защитным приёмом. И если ты – часть группы, всегда остаётся шанс, что хищник схватит твоего соседа, а не тебя. Это была жестокая лотерея, которая оправдывала себя достаточно часто, чтобы стать адаптацией, заслуживающей внимания.

Но в жизни группой были и неудобства: как правило, если вас много, то конкуренция за еду усиливается. И неизбежным результатом этого состязания была социальная сложность – но, поскольку размер мозга у адапид увеличился, они сумели справиться с этой проблемой. Затем, конечно же, они вынуждены были ещё больше увеличить эффективность поиска пищи, чтобы обеспечить питанием эти большие мозги.

Это был путь будущего. По мере того, как сообщества приматов становились ещё сложнее, продолжилась своего рода познавательная гонка вооружений, усиливая умственные способности, подпитываемые увеличивающейся сложностью социальных отношений.

Но Нот не был настолько умён. Обнаружив мёд, Нот применил простое поведенческое правило: «Зови, если большие поблизости. Если нет – не зови». Правило дало Ноту хороший шанс выкрутиться, получив максимум пищи и минимум наказания. Это срабатывало не всегда, но достаточно часто, чтобы можно было попробовать лишний раз применить эту хитрость.

Всё выглядело так, словно он солгал про мёд. Но Нот не умел лгать по-настоящему, то есть сеять ложную веру в чужой голове, потому что в действительности он совершенно не понимал, что другие вообще могут чему-то поверить, не говоря уже о том, что их вера могла отличаться от его собственной, или о том, что его действия могли оказать влияние на эту веру. Игра «ку-ку», в которую играют человеческие дети – если хочешь спрятаться, просто закрой глаза; если ты не видишь кого-то, то и он тебя тоже не видит – обманывала бы его каждый раз.

Нот был одним из самых умных существ на планете. Но его интеллект были специализирован. Он вёл себя очень умно, если дело касалось вопросов, относящихся к другим представителям своего вида – того, где они были, каким был их потенциал как угрозы или поддержки, какую иерархию они образуют – но не иных объектов в окружающем его мире. Он не мог, например, связать след змеи с вероятностью наткнуться на змею. И хотя его поведение выглядело сложным и разумным, он повиновался правилам так жёстко, словно принадлежал к запрограммированному племени роботов.

Но всё равно нотарктусы проводили значительную часть своей жизни, разыскивая корм в одиночку, как поступала Пурга. Это было заметно по тому, как они передвигались: они знали друг друга, но избегали друг друга, сбивались вместе для защиты, но передвигались порознь. Они напоминали одиночек по природе, вынужденных действовать сообща и связанных этой необходимостью по рукам и ногам.

Когда Нот обследовал подлесок, мимо нервно прошмыгнула группа тёмных мелких существ. У них были резцы вроде крысиных, и невзыскательная неприятная внешность в сравнении с Нотом и его семьёй; их чёрно-белый мех был клочковатый и грязный. Эти мелкие приматы были из числа плезиадапид: они выглядели почти как Пурга, хотя она умерла больше чем за четырнадцать миллионов лет до них. Они были реликтами минувших времён.

Один плезиадапид подошёл слишком близко, сопя и подслеповато щурясь; Нот соизволил плюнуть в него семечком; семечко попало отпрянувшему существу в глаз, и оно вздрогнуло.

Гибкое, приземистое и тонкое тело бросилось из тени деревьев. Существо напоминало гиену, но это был мезонихид.

Нот и его семья быстро покинули землю.

Плезиадапид замер. Но он оказался совершенно беззащитным на голой земле под деревьями.

Мезонихид бросился вперёд. Шипя, плезиадапид, извивался и вертелся. Но зубы мезонихида уже вырвали кусок из его задней лапы. А другие члены стаи мезонихид, ощутив запах крови, выбежали, толкаясь, к месту нападения.

Мезонихиды были представителями кондилартров, разнообразной группы животных, родственной предкам копытных. Мезонихид не был опытным убийцей или специализированным мясоедом, но, подобно медведю или росомахе, он питался мясом, если предоставлялась такая возможность. Всем кондилартрам было суждено исчезнуть за десять миллионов лет до появления человечества. Но пока они существовали во всём своём великолепии – высшие хищники всемирного леса.

Другие жители подлеска по-разному отреагировали на это событие. Напоминающий лори адапид обладал растущим поверх костистых бугров на спине щитом из утолщённой кожи, под которой он теперь спрятал голову. Большая глупая барилямбда решила, что ей не угрожает даже целая стая этих маленьких охотников; подобно гиенам более поздних эпох, мезонихиды были главным образом падальщиками и редко нападали на животное значительно крупнее самих себя. Тениодонт, однако, решил, что следует поостеречься; он напыщенно удалился, разевая рот и показывая свои длинные зубы.

Тем временем плезиадапид сражался, нанося своим противникам царапины и укусы. Один из мезонихид, заскулив, отступил: сухожилия на его правой задней ноге были сильно разорваны, и из порванной плоти сочилась кровь. Но в итоге плезиадапид уступил их зубам и весу. Мезонихиды окружили свою жертву, их тонкие тела и машущие хвосты сгрудились вокруг добычи, словно личинки мух вокруг раны. Распространяющийся вокруг запах крови и ещё более отвратительное зловоние изверженных в страхе испражнений и содержимого желудка ударили по чувствительному обонянию Нота.

Хотя некоторые из древних плезиадапид пошли по пути специализации, научившись вышелушивать семена, как опоссумы, или питаться камедью деревьев, они остались главным образом охотниками на насекомых. Но сейчас они столкнулись с конкуренцией со стороны других насекомоядных существ, предков ежей и землероек, и ещё со стороны своих собственных потомков вроде нотарктусов. Ранние формы плезиадапид уже вымерли во многих районах Северной Америки, выживая только в пограничных областях вроде этого едва пригодного для жизни полярного леса, где бесконечные дни не соответствовали телам и повадкам, которые формировались во время ночей мелового периода. Уже скоро последние из них исчезнут.

Сидя высоко в спокойствии древесного храма, Нот видел членов своей семьи, когда они поднимались к нему, мягко перебирая своими гибкими конечностями. Но что-то его тревожило: изменения в освещённости, внезапное похолодание. Когда сгустившиеся облака закрыли солнце, огромные снопы света, пронизывающие лес, потускнели. Нот почувствовал холод и распушил мех. Начался дождь: тяжёлые бесформенные капли забарабанили по широким листьям деревьев и полетели в грязь внизу, словно артиллерийские снаряды.

Из-за начавшегося дождя и омерзительных запахов кровавой смерти внизу Нот не заметил приближения Соло.

 

Соло видел группу нотарктусов, спешащих в укрытие; сам он скрывался в тенистом уголке, а его запах ветер уносил в другую сторону.

И он видел мать Нота с её детёнышем.

Она была плодовитой и здоровой самкой: именно на это указывало ему присутствие детёныша. Но с ней был брачный партнёр, а поскольку она уже обзавелась потомством, вряд ли у неё ещё раз будет течка в этом сезоне. Но ни одно из этих обстоятельств не было препятствием для Соло. Он ждал, пока семья Нота займёт ветку и успокоится, не ощущая непосредственной угрозы.

В свои три года Соло был зрелым и сильным самцом нотарктуса. И он был немного со странностями.

Большинство самцов бродило по лесам маленькими группами, разыскивая большие и более оседлые стаи самок, где они могли получить возможность спариться. Но не Соло. Соло предпочитал путешествовать в одиночку. Он был крупнее и сильнее, чем почти все самки, с которыми он сталкивался в своих странствиях по этому полярном лесу. И в этом Соло тоже был необычен, потому что взрослый самец в среднем был мельче, чем самка.

И он научился использовать свою силу, чтобы получить то, что хотел.

Изящно качнувшись, Соло соскочил на ветку и встал на задние лапы перед матерью Нота. Он выглядел нескладным, потому что его задние лапы были довольно массивными, а передние – короткими и тонкими; он держал свой длинный хвост поднятым вверх, поэтому его конец загибался у него над головой. Но он был высоким, очень гибким и на редкость устрашающим.

Мать Нота ощущала запах этого огромного незнакомца: это не родственник. Она сразу же запаниковала. Зашипев, она отпихнула Левую себе за спину.

Отец Нота вышел вперёд. Он поднялся на задних лапах и повернулся лицом к пришельцу. Быстрыми порывистыми движениями он потёр свои генитальные железы об окружающую листву и провёл хвостом по предплечьям так, чтобы роговые шпоры над железами на запястьях расчесали шерсть на хвосте и пропитали её его запахом. Затем он стал размахивать вожделенно пахнущим хвостом над своей головой в сторону пришельца. В мире нотарктусов, где господствовали запахи, это была устрашающая демонстрация. «Уйди. Это моё место. Это моя стая, мои детёныши. Уйди».

В поведении отца не было ничего сентиментального. Производить здоровое потомство, которое доживёт до фертильного возраста, было единственной целью в его жизни. Он готовился бросить вызов вторгшемуся чужаку исключительно из собственных эгоистичных соображений, чтобы видеть, что именно его наследственная информация передаётся в целости и сохранности.

Обычно эта игра с запаховым блефом продолжалась до тех пор, пока один или другой самец не отступал, но без физического контакта. И здесь Соло тоже был необычен. Он не отвечал никакой формой демонстраций, кроме холодного пристального взгляда на лихорадочное позирование соперника.

Отец Нота расстроился из-за жуткой неподвижности пришлого соперника. Он колебался, его запаховые железы высыхали, а хвост поник.

И тогда Соло нанёс удар.

С оскаленными зубами он сделал выпад в сторону отца Нота, врезавшись в его грудную клетку. Визжа, отец Нота упал на спину. Соло опустился на все четыре лапы и накинулся на него, укусив в грудь сквозь слой шерсти. Отец Нота закричал, побежал и вскоре скрылся из вида. Он был лишь слегка ранен, но его дух был сломлен.

Теперь Соло повернулся к самкам. Тётки легко могли оказать сопротивление Соло, если бы объединили свои усилия. Но они убрались с дороги Соло. Нападение Соло потрясло их не меньше, чем его жертву. Они никогда не видели никого похожего на него. Они все были матерями; они все сразу же подумали о детёнышах, которых оставили висеть на высоких ветках.

Соло проигнорировал и их. Твёрдой походкой хищника он надвигался на мать Нота, на свою основную цель.

Она зашипела, она продемонстрировала свои зубы, она даже ударила его своими мощными задними лапами. Но он легко выдерживал её удары, шёл, несмотря на её пинки лапами – и схватил не оказывающего сопротивления и мешающего ему детёныша, легко пересилив его хватку. Он нанёс быстрый укус в горло детёныша, раздирая плоть, и рвал его, пока не разорвал трахею. Всё было кончено в несколько мгновений. Он уронил трепещущие останки в лес под собой, где мезонихиды, возбуждённые запахом свежей крови, бросились вперёд со своим жутким лаем, совсем не похожим на собачий. С окровавленными пастью и передними лапами Соло повернулся к матери Нота. Конечно, она пока не была готова к оплодотворению, возможно, даже не в следующие несколько недель, но он мог пометить её своим запахом, сделать её своей собственностью и отвести от неё внимание других самцов.

В Соло не было ничего по-настоящему жестокого. Если детёныши были убиты, то оставалась возможность того, что у матери Нота ещё до конца лета снова начнётся течка – и если бы Соло покрыл её в это время, благодаря ей он смог бы оставить больше потомства. Поэтому, с точки зрения Соло, детоубийство было хорошей тактикой.

Сопротивляться грубой стратегии Соло мог далеко не каждый. Самцы нотарктусов не были снаряжены для драки. У них не было таких клыков, какие будут использовать для нанесения урона конкурентам более поздние виды приматов. А этот полярный лес был местообитанием, едва пригодным для жизни, где настоящие поединки означали лишь растрату энергии и скудных ресурсов; именно поэтому в процессе эволюции появились эти ритуальные запаховые поединки. Но Соло, который был исключением, эта стратегия раз за разом приносила положительный результат и позволила ему завоевать многих брачных партнёрш – и она сделала возможным появление множества потомков, разбросанных по всему лесу, и в их жилах текла кровь Соло.

Но в этот раз она явно не работала.

Мать Нота, помеченная запахом убийцы, пристально смотрела вниз, в зелёную пустоту под собой. Она потеряла своего детёныша – то же самое пришлось перенести и Пурге, её далёкой праматери. Однако, будучи значительно умнее, чем была Пурга, она гораздо острее ощущала свою боль.

Тьма заполнила её. Она сделала выпад в сторону Соло – маленькие лапы бешено молотят, рот разинут. Поражённый, он бросился назад.

Она промчалась мимо него. И упала.

Нот видел, как его мать падает в ту же яму, куда до неё упала его маленькая сестра. Её скрученное тело сразу же скрылось под мерзкими копошащимися телами мезонихид.

Нота отняли от груди через несколько недель после рождения. Скоро настало бы время, когда он будет странствовать без своей стаи. Его связь с матерью была незначительной. И всё же он чувствовал такую сильную потерю, словно материнскую грудь вырвали у него изо рта.

А дождь всё шёл, непрерывно усиливаясь.

 

Нот, дрожа, ползал по ветвям. Завывал ветер, дождь падал массивными каплями, которые стучали по незащищённому телу и барабанили по широким листьям деревьев.

Следуя по старым запаховым следам матери, он нашёл свою младшую сестру. Она всё ещё неподвижно цеплялась за ствол дерева, где её оставила мать – и где она висела бы, вероятно, пока не умерла бы от голода. Нот обнюхал её влажную шерсть. Он подобрался к ней поближе и обнял её лапами. Она была крохотным дрожащим комочком, прижимающимся к шерсти на его животе, но он защищал её от дождя.

Он был настроен оставаться с нею. Она пахла семьёй, у них было очень много общего в генетическом наследии, и потому в любом потомстве, которое у неё могло бы однажды появиться, был бы и его вклад.

Дождь шёл всю ночь и весь день, пока солнце продолжало свой бесцельный круговой танец в небе. Подлесок промок, а землю усеяли поблёскивающие лужи, засоренные плавающими в них остатками листьев, и в них скрылись обгрызенные и разбросанные кости.

А продолжающийся дождь смывал с деревьев последние следы запаховых меток стаи Нота. Нот и его сестра потерялись.

 

II

Бесконечный день всё продолжался, солнце накручивало свои бессмысленные круги, а Нот и Правая заблудились в ветвях леса.

Прошла неделя с тех пор, как они потерялись. Им не встретился ни один представитель их собственного вида. Но в пологе леса обитало много адапид – кузенов нотарктусов. Многие из них были мельче Нота. Он взглянул в их горящие глаза, похожие на жуткие жёлтые провалы, глядящие из тенистых закоулков. Эти миниатюрные охотники на насекомых выглядели скорее как мыши. Некоторые из них стремительно носились по веткам, перебегая из одного тенистого укрытия в другое. Но один совершил великолепный скачок с дерева на дерево – сильные задние лапы болтаются в воздухе, передние вытянуты. Его перепончатые уши поворачивались, словно у летучей мыши; он поймал насекомое, схватив его в воздухе челюстями прямо в середине своего прыжка.

Некое маленькое одиночное существо цеплялось за гнилую кору очень старого дерева. У него были взъерошенная чёрная шерсть, уши летучей мыши и выступающие наружу передние зубы, и оно терпеливо постукивало по древесине пальцем, который заканчивался когтем, поворачивая при этом уши. Услышав личинку, прогрызающую ход под корой, оно оторвало кору зубами и сунуло внутрь необычно длинный средний палец, чтобы зацепить им личинку и подтянуть её к своему жадно раскрытому рту. Это был примат, который научился жить, подобно птице, словно дятел.

Однажды Нот встретил гигантское существо, похожее на ленивца, висящее вверх тормашками на толстой ветке; его руки примата прочно обхватили дерево. Голова этого чудища повернулась, чтобы оглядеть Нота и Правую; его глаза были пустыми. Медленно жующий рот был полон маслянистых листьев листопадных деревьев, которые составляли основу его рациона. Необходимость размещения кишечника, достаточно большого, чтобы расщеплять целлюлозу в стенках клеток листьев, заставила его вид вырасти до внушительного размера. Лицо ленивцеподобного существа было странно неподвижным и статичным, его выразительность была ограниченной. Общественная жизнь этого угрюмого висячего существа была скучной: этому способствовали его медленный обмен веществ и нехватка энергии, которую можно было бы израсходовать на социальные взаимодействия.

После ужасного столкновения с кометой мир неуклонно разогревался. Волны растительности распространялись от экватора, пока, в конечном счёте, влажный тропический лес не покрыл всю Африку и Южную Америку, Северную Америку до отметки, которая потом станет канадской границей, Китай, Европу на север до Франции, а также значительную часть Австралии. Даже на полюсах росли джунгли.

Северная Америка по-прежнему соединялась значительными сухопутными мостами с Европой и Азией, тогда как южные континенты лежали большим поясом южнее экватора и были разбросаны, словно острова. Индия и Африка вместе двигались к северу, но Землю по экватору всё ещё опоясывало море Тетис, могучий поток, который разносил тепло по экваториальному поясу планеты. Тетис напоминал реку, текущую через Эдем.

В ответ на великое потепление дети Плези и других млекопитающих избавились, наконец, от своего прошлого. Казалось, что существа, унаследовавшие Землю, поняли, наконец, что пустая планета предлагала им намного больше, чем просто жевать личинок ещё одного вида. Тогда как выжившие представители рептилий, ящерицы, крокодилы и черепахи, оставались в значительной степени неизменными, в скором времени должны быть заложены основы успешных родословных линий млекопитающих будущего.

Плези, как и Пурга, была приземистым четвероногим существом с типичным для млекопитающих горизонтальным положением тела и головой, глядящей вниз. Но её потомки-приматы выросли крупными животными с более сильными задними конечностями, позволяющими поддерживать тело и голову в вертикальном положении. Одновременно глаза приматов сдвинулись в переднюю часть их морды. Это дало им объёмное зрение, позволяющее рассчитывать прыжки, которые становились всё длиннее и длиннее, и точно определять положение в пространстве их добычи – насекомых и мелких рептилий, которые по-прежнему оставались частью их рациона. И в ходе освоения различных типов образа жизни приматы породили целый спектр из множества отличающихся друг от друга форм.

В основе этого процесса не лежало никакого замысла – ни единой мысли об усовершенствовании, о какой-то конечной цели. Всё происходящее сводилось к тому, что каждый организм боролся, чтобы сохранить себя, своё потомство и свою семью. Но из-за того, что среда обитания медленно изменялась, то же самое делал вид, населявший её, посредством непрекращающегося отбора. Этот процесс двигала вперёд не жизнь, а смерть: шло устранение не слишком хорошо приспособленных, происходила постоянная выбраковка неподходящих вариантов. Но грядущие возможности пока ещё необозримого будущего вряд ли станут утешением для тех, кто выжил в ходе беспрестанного отбора.

Многие из адапид стали слишком специализированными. Это комфортное потепление, охватившее всю планету, не могло продолжаться вечно. В будущем, в более холодные времена, когда леса перестанут быть сплошными, а сезонные изменения будут более выраженными, эта разборчивость в еде окажется уже не столь выгодной особенностью. Последует вымирание, как всегда бывало в таких случаях.

Тем временем брат и сестра не нашли среди этой кучи видов экзотичных приматов ни одного сородича.

Изучая полог леса, Нот обнаружил растение со стручковидными плодами, своего рода горох. Он раскрыл несколько стручков и позволил сестре поесть.

Существо вроде муравьеда метровой длины приблизилось к столбовидному гнезду муравьёв. Оно свалило гнездо, орудуя мощными передними лапами и плечевыми мускулами. Оно словно работало киркой – всё его усилие было сконцентрировано в одной точке, на кончике сильно согнутого среднего пальца. На поверхность земли вылезла целая армия муравьёв – они были огромного размера, каждый почти десять сантиметров длиной – и муравьед быстро глотал их с помощью своего длинного липкого языка, пока солдаты не успели объединиться для обороны гнезда. Муравьед был потомком южноамериканской группы животных и перебрался сюда по временным сухопутным мостам много поколений назад.

Нот и Правая с любопытством наблюдали эту сцену. Но, пока Нот следил за муравьедом, его грызло неосознанное беспокойство.

Он пытался накормить их обоих, снабдить их хвосты запасом жира на зиму, который позволит им пережить долгие месяцы предстоящей спячки. Это просто предписывала его врождённая программа. Но они питались недостаточно хорошо. Лишённый поддержки стаи, он должен был тратить слишком много времени на слежку за приближением хищников.

Он смог бы вернуться. Как и все представители его вида – самцы подвижнее оседлых самок – он отслеживал своё положение в пространстве путём точного подсчёта, сводя вместе данные по времени, месту и углу падения солнечного света. Эта способность помогала ему искать удалённые друг от друга источники пищи и воды. Если бы ему было нужно, Нот смог бы найти обратный путь «домой», к зарослям деревьев, которые были центром владений его стаи. Но он ни разу не услышал узнаваемую мелодичную песню своей стаи; зачаточные механизмы принятия решений предписывали ему продолжать искать стаю, которая сможет принять его самого и его сестру.

Тем временем, хотя солнце всё ещё описывало бесконечные круги над горизонтом, значительная часть дневного света окрашивалась красным закатным оттенком, а в подлеске на нижней стороне листьев папоротника появились бурые споры. Начиналась осень. А потом придёт зима. Они не доедали, а время подходило к концу.

Правая страдала от нервного истощения – у неё это бывало часто. Она бросила стручки с горошинами и сжалась в комок, раскачиваясь и тихо плача, закрыв ладонями своё маленькое личико. Нот взял её на руки и отнёс на изогнутую крюком ветку, где начал обыскивать её. Он тщательно обследовал редкую шерсть на её спине, шее, голове и животе, удаляя грязь, кусочки листьев и высохшие фекалии, распутывая катышки и выбирая паразитов, которые делали попытки пировать на её молодой коже.

Правая быстро успокоилась. Смесь удовольствия, внимания и небольшой боли во время обыскивания наполнила её нервную систему эндорфинами – естественными опиатами организма. Пока она не стала старше, она буквально наслаждалась этим поскрёбыванием, доставляющим ей удовольствие – и её брату это тоже нравилось. Нот ужасно скучал по сильному пощипыванию заботливых пальцев взрослых зверей на своей спине.

Но Нот беспокоился о ней на таком глубинном уровне, которого он сам не мог понять.

Озадачивающая грусть Правой служила определённой цели. Для неё самой это был сигнал того, что она перенесла потерю, что в её мире была пустота, которую она должна была заполнить. И, хотя Нот был неспособен выказывать истинное сочувствие – если ты действительно не понимаешь, что у других людей есть сознание, мысли и чувства, похожие на твои собственные, то ты, возможно, не сможешь проявлять чуткость – знаки печали сестры всё равно вызвали в нём что-то вроде желания защитить её. Он хотел исправить мир для своей сестры: инстинкт, требующий помочь сироте, имел очень глубокие корни.

Но в конечном счёте всеохватная печаль снижала способность к адаптации. Если бы Правая оказалась неспособной оправиться, в итоге Нот всё равно ничем не смог бы ей помочь. Ему пришлось бы бросить её, и тогда она, несомненно, умерла бы.

 

Один день сменял другой, и солнце в самой низкой точке своего пути по небу начало заходить за южный горизонт. Сначала короткие ночи напоминали сумерки, и в ясные ночи высокое небо было подёрнуто пурпурно-красной завесой света. Но отлучки солнца за горизонт становились всё длиннее, а время, когда звёзды сияли в синей бездне – всё дольше. Скоро в полярный лес вернётся настоящая тьма.

Погода быстро стала холоднее и суше. Теперь дожди шли редко, и в иные дни тепло солнца едва могло просочиться сквозь затяжные туманы. Многие птицы, населяющие полог леса, уже улетели; стая за стаей они пролетали в небе, направляясь в более тёплые земли на юге, провожаемые непонимающими взглядами приматов.

Нот исхудал, его шерсть взъерошилась, а сны были полны сверкающих зубов и острых когтей, видений останков его сестры, пожираемой гигантскими пастями.

Теперь их самой большой проблемой была жажда. Последний дождь был так давно, что верхушки деревьев начали усыхать. И с деревьев уже начали опадать последние увядшие и побуревшие листья. Вскоре Ноту пришлось довольствоваться слизыванием холодной росы с коры по утрам.

В конце концов, гонимые жаждой, брат и сестра начали искать воду на земле. Около ближайшего большого озера они быстро спустились с дерева, оставаясь начеку.

Направляясь к воде, приматы прокрались мимо пары существ, напоминавших миниатюрного оленя. Эти быстрые одиночные бегуны размером с мелкую собаку, с длинным, касающимся земли хвостом, щипали листья и поедали упавшие плоды; они были предками богатой видами группы парнокопытных, в которую однажды будут входить свиньи, овцы, коровы, северные олени, антилопы, жирафы и верблюды. Правая вспугнула лягушку, которая ускакала, протестующе квакая. Она отпрянула и опасливо наблюдала за этим странным существом. Вскоре они увидели ещё больше земноводных – лягушек, жаб и саламандр. В кустах стаями сидели птицы, и их пронзительные крики наполняли сырой воздух.

У Нота было тревожное чувство. На берегу толпились животные: Нот и Правая были не единственными существами, которые страдали от жажды в этих дрожащих от холода джунглях.

Мимо пробежало существо метровой длины, похожее на длиннохвостого кенгуру; это был лептиктидиум, охотник на мелких животных и насекомых. Исследуя землю своим подвижным носом, он побеспокоил фолидоцеркуса, щетинистого предка ежей, который с негодованием ускакал от него, словно кролик. Также здесь было держащееся тесной группой стадо лошадей. Они были крошками: не выше терьера, но с лошадиными головами изящной формы. Эти изящные маленькие существа робко двигались в подлеске. Они шли, опираясь на подушечки пальцев, как кошки, а на каждой ноге у них было по несколько пальцев с копытцами. Их род появился в Африке всего лишь несколько миллионов лет назад. Резкое рычание нетерпеливого хищника напугало маленьких лошадей и заставило их броситься бежать.

Два примата осторожно пробирались сквозь эту экзотическую толпу, двигаясь перебежками, замирая и снова бросаясь вперёд.

Поверхность самой воды была неподвижной, усеянной спутанной растительностью, мёртвым тростником и цветными пятнами водорослей. В некоторых местах уже образовались тонкие корочки льда. Но по открытой воде бродили водяные птицы – предки фламинго и шилоклювок, а на поверхности вяло распластались огромные кувшинки.

Над открытой водой на шёлковой нити висел паук, и летали огромные муравьи, каждый длиной с ладонь человека, которые собирались основать новые гнёзда. Сквозь этот рой насекомых проносилась, хлопая крыльями, семья изящных летучих мышей. Недавнее творение эволюции, новые летучие млекопитающие, похожие размерами и хрупкостью на бумажного змея, хватали насекомых зубами. Примитивная костистая рыба плеснула по поверхности воды и проглотила воздушную добычу; то же самое сделал и извивающийся угорь.

Приматы нашли место, достаточно удалённое от разного рода хищников, чтобы можно было беспрепятственно напиться. Они наклонились и погрузили морды в холодную воду, с наслаждением глотая её.

Самые крупные из всех животных валялись на грязных берегах озера.

Бок о бок стояла пара уинтатериев. Эти огромные животные напоминали гигантских носорогов, но у каждого из них на голове рос комплект из шести костяных рожек, а длинные верхние клыки напоминали клыки саблезубых кошек. Их толстые шкуры были покрыты грязью, которая помогала им остывать и оберегала от насекомых. Они спокойно щипали со дна озера мягкую растительность и пили воду, на которой покачивались зелёные пятна водорослей, а в это время толстый молодой зверь, более проворный и резвый, играл около ног своих родителей, бодая их колени толщиной со ствол дерева своей головой, вооружённой короткими, не до конца отросшими клыками. Нот в ужасе смотрел на их огромные ноги. Ближе к берегу брела семья меритериев. Взрослые звери, ростом не выше метра, брели в воде с величественным спокойствием, подбадривая друг друга гулкими голосами, а в это время их пузатые детёныши плескались у их ног. Они ловко обрывали растительность со дна озера своими длинными носами. Это были одни из первых хоботных млекопитающих, предки слонов и мамонтов. Они всё ещё были больше похожи на свинью, чем на слона, но уже были умными и социальными животными.

По краям стада травоядных кружили хищники. Это были главным образом креодонты; они напоминали лисиц и росомах. И была одна стая копытных хищников – словно плотоядные лошади – причудливых, устрашающих существ, не имеющих аналогов в человеческие времена.

Многие из этих существ выглядели медлительными и громоздкими, странными и незавершёнными – это были результаты первых экспериментов природы по созданию крупных травоядных и хищников из исходного материала млекопитающих, переживших вымирание динозавров. Открытые травянистые равнины появятся лишь через миллионы лет в будущем, а вместе с ними – быстрые, длинноногие, изящные формы травоядных, которые приспособятся к их открытым, поросшим травой просторам, и более умные, более быстрые хищники, которые возникнут, чтобы охотиться на них. Когда это случится, большинство видов, окружающих Нота, будет обречено на исчезновение. Но отряды, которые были бы знакомы людям – настоящие приматы, копытные, грызуны и рукокрылые, олени и лошади – уже вышли на сцену.

И в данный момент нигде на Земле не было более сложной и разнородной экологии, чем здесь – на острове Элсмир. Это место было опорным пунктом крупных миграционных маршрутов по Америкам через крышу мира – в Европу, Азию и Африку. Здесь встречались друг с другом и конкурировали панголины из Азии, хищники из Северной Америки, копытные животные из Африки, европейские насекомоядные вроде предковых форм ежей, и даже муравьеды из Южной Америки.

Внезапно Нот отдёрнул голову.

Из-под воды на него смотрели два примата – крупный самец и более мелкая самка. Он не чувствовал запаха самца и не мог сказать, был ли он членом семьи или чужаком. Он взвизгнул, оскалив зубы. Самец-примат оскалился в ответ.

Разгневанный Нот встал на ноги и продемонстрировал свои мускусные железы незнакомцу в воде – который в ответ сделал то же самое, ещё сильнее возмутив его – а затем шлёпал по воде, пока отражённый нотарктус не пропал.

Нот мог распознать других представителей своего вида, мог понять, самец это, или самка, родственник или нет. Но он не мог распознавать самого себя, поскольку его мышление не включало способность глядеть внутрь себя. На протяжении всей своей жизни он ощущал бы угрозу от любого такого случайного отражения.

Тело обтекаемой формы показалось из воды и выбралось на скальную площадку, пошатываясь и шлёпая неуклюжими ластообразными конечностями. Нот и Правая отступили назад. Глазами, сидящими на вершине морды, напоминающей крокодилью, пришелец пристально разглядывал двух недоумённых приматов.

Этот амбулоцетус был родственником похожих на гиен мезонихид. Как выдра, он был покрыт гладкой чёрной шерстью, и обладал большими и сильными задними лапами с пальцами длиной по десять сантиметров. Многие века тому назад предки этого животного вернулись в воду в поисках лучшей жизни, и отбор начал свой неустанный процесс придания формы. Амбулоцетус уже выглядел скорее водным, чем наземным животным.

Вскоре его род переселится на постоянное место жительства в океаны. Его череп и шея станут короче, нос сдвинется назад, а уши закроются и звук должен будет проходить сквозь слой жира. Его лапы в итоге превратятся в плавники с большим количеством дополнительных костей, пальцы постепенно потеряют своё значение и станут бесполезными, пока, наконец, не исчезнут. Добравшись до просторов Тихого и Атлантического океанов, он начнёт расти – и в конце концов станет настолько же крупнее живущей в данный момент формы, насколько человек больше мыши – но те могучие морские потомки будут по-прежнему сохранять в своих телах, словно ископаемые кости и молекулярные следы, наследие существ, которыми они некогда были.

Ходячий кит таращился непонимающим взглядом на двух робких приматов. Решив, что этот переполненный берег – не такое уж хорошее место, чтобы греться на солнце, он изогнул хребет и грациозно уплыл.

 

Когда свет потускнел, Нот и Правая вернулись под защиту деревьев. Но теперь ветки были почти голыми, и найти укрытие было сложно. Они свернулись в клубок на изогнутой крючком ветке.

Травоядные с плеском выбирались из воды, семейные группы обменивались звуками. Послышались голоса хищников – резкий лай, похожий на собачий, и рычание вроде львиного, эхом отзывающееся в редком лесу.

Холод становился всё сильнее, и Нот чувствовал, что его охватывает вялость. Но он чувствовал холод, застряв здесь вдвоём со своей младшей сестрёнкой; ему было холодно вдали от родной стаи, сбившейся вместе.

А потом его неожиданно заставил насторожиться мощный мускусный аромат.

Внезапно их окружили нотарктусы. Они сидели на ветвях над и под ним, свернувшиеся в клубок с подогнутыми под себя задними лапами и свисающими вниз длинными жирными хвостами. Их запах говорил ему, что это был его вид, но не его семья. До этого он не находил их запаховых меток; в действительности метки были запечатаны морозом. Но странный нотарктус заметил его.

Две сильных самки подошли ближе, привлечённые запахом молодого животного. Одна, которую он мысленно назвал Огромной, отпихнула в сторону другую – которая была просто Большая – чтобы рассмотреть Правую поближе.

Мысли кружились в голове Нота. Он знал, что было жизненно важно, чтобы эта новая группа приняла их. Поэтому он подобрался к ближайшей к нему самке, к Большой, и начал неуверенно перебирать пальцами шерсть на задней стороне её ног. Большая откликнулась на его обыскивание, с удовольствием вытянув свои ноги.

Но когда Огромная увидела, что происходит, она закричала и шлёпнула их обоих. Дрожа, Нот сжался.

Нот был достаточно сообразителен, чтобы понять собственное место на социальной лестнице – в данном случае в самом низу, последним по рангу. Но его социальный менталитет имел свои пределы. Так же, как он не мог понять убеждений и желаний других особей, он не был достаточно умён, чтобы судить о рангах других особей в группе относительно друг друга. Он поступил неправильно: Огромная превосходила по рангу Большую, и потому ожидала, что этот новый самец вначале уделит внимание именно ей.

Нот ждал, пока Огромная поиграет с сонной Правой. Но, по крайней мере, она не гнала его прочь. И, наконец, Огромная позволила Ноту приблизиться к ней и обыскать её густую шерсть, которая пахла высоким положением в группе.

 

III

Каждый последующий день был короче, чем предыдущий, а ночи становились всё длиннее. Вскоре осталось всего лишь несколько часов яркого дневного света, а промежутки между периодами темноты озаряли лишь серовато-розовые сумерки.

Сейчас лес был почти безмолвным. Многие птицы и стада крупных травоядных давно исчезли, мигрировав на юг, в более тёплые и лёгкие для жизни места, забрав с собой свои неумолчные крики. Рои насекомых, гул которых наполнял воздух в разгар лета, превратились в воспоминание, от них остались лишь личинки или глубоко зарытые яйца, спящие без снов. Большие листопадные деревья уже сбросили свои широкие листья, которые лежали в толстом слое мусора на земле, скованные воедино продолжительными морозами. Голые стволы и ветки с опавшей листвой не покажут ни единого признака жизни до тех пор, пока через несколько месяцев не вернётся солнце. Под ними растения вроде наземных папоротников отмерли до самых корней и корневищ; вскоре они окажутся запечатанными в толще земли – под крышкой, которую выковали мороз и снег.

Виды, обитающие здесь – возникшие из предковых групп, приспособленных к приятным условиям тропиков – должны были внести в свою жизнь суровые корректировки, чтобы выживать в экстремальных условиях на полюсе. Любое растение, где бы оно ни жило, нуждалось в солнечном свете ради энергии и роста, и в течение бесконечных дней лета благодаря широким угловатым листьям растительность упивалась светом. Но теперь приближался сезон, когда на протяжении целых месяцев не будет никакого света, кроме света Луны и звёзд, бесполезного для роста: если бы растения продолжили расти и дышать, они сожгли бы свой запас энергии. Поэтому флора впала в растительную спячку, каждый вид в соответствии со своей собственной стратегией.

Даже растения спали.

Стая нотарктусов насчитывала около тридцати особей, и они забились в ветви большого хвойного дерева. Они напоминали большой пушистый плод, во время сна их руки и ноги цеплялись за ветки, морды были спрятаны на груди, а на холод были выставлены спины. Мороз искрился на их новых зимних шубках, а там, где виднелись морды, поднимались облачка пара, отсвечивающие голубовато-белым.

Нот проспал все удлиняющие ночи; его шерсть поднялась дыбом, окружённая теплом тел остальных членов стаи. Иногда ему снились сны. Он видел падение матери в пасти мезонихид. Или он был один на открытом месте, окружённый хищниками со свирепыми глазами. Или он снова ощущал себя детёнышем, изгнанным из стаи взрослыми зверями, более крупными и сильными, чем он сам – изгнанным в силу правил, о которых он не имел никакого врождённого представления. Но иногда сны заканчивались, и Нот впадал в своего рода оцепенение, проваливался в пустоту, которая была прообразом долгих месяцев грядущей спячки.

Однажды ночью он проснулся, дрожа; мускулы невольно сжигали энергию, чтобы поддержать его жизнь.

Спящий мир был полон света: полная Луна стояла высоко в небе, и лес был расцвечен голубовато-белым и чёрным. Длинные резкие тени ложились полосами на лесную подстилку, а вертикальные стволы лишённых листвы деревьев придавали сцене пугающую геометрическую точность. Но переплетённые ветви наверху представляли собой более замысловатое и мрачное зрелище – словно голые кости, мерцающие инеем, резко контрастирующие с тёплым зелёным светом листвы в разгар лета.

Это было по-своему красивое зрелище, и большие архаичные глаза Нота хорошо служили ему, позволяя увидеть подробности и тонкости цвета, которые были бы невидимы любому человеку. Но Нот всем телом чувствовал, что ему многого не хватало: света, тепла, пищи – и ещё в этой группе незнакомцев не хватало родственников, кроме сестры, тело которой, всё ещё продолжающее расти, было спрятано где-то в глубине сбившейся в кучу стаи. И на глубоком клеточном уровне он знал, что скоро должна была начаться настоящая зима – долгие, растянутые месяцы своего рода медленной агонии, когда его тело поедает само себя, чтобы поддерживать в себе жизнь.

Он начал извиваться, держась за ветку и пробуя протолкнуться поглубже внутрь группы. Все взрослые звери знали, что ради общих долгосрочных интересов они должны по очереди занимать место на краю группы, на короткое время оказываясь на холоде, чтобы защитить остальных; было бы крайне невыгодно иметь в группе отщепенцев, которые погибнут от обморожения. Но невысокий ранг Нота по-прежнему работал против него: когда другие самцы почуяли его запах, они объединились, будучи ещё сонными, и вытолкнули его из кучи тел обратно; всё закончилось тем, что он остался почти на том же самом месте, с которого хотел уйти.

Он поднял морду вверх и с силой выдохнул, издавая печальный крик.

Эти приматы не могли ощущать комфорта от присутствия сородичей вокруг. Нот испытывал удовольствие от обыскивания – но лишь от своих собственных физических ощущений, и от эффекта, который оно оказывало на поведение другой особи по отношению к нему, но не в том, что чувствовали другие. Другие нотарктусы были для него просто частью окружающего мира, как хвойные деревья и подокарпы, травоядные, хищники и добыча: они не имели к нему никакого отношения.

Каждый из этих сбившихся в тесную кучу нотарктусов, несмотря на их физическую близость, был более одиноким, чем когда-либо будет любой из людей. Нот был навечно заперт в тюрьме внутри собственной головы, вынужденный в одиночку терпеть свои беды и страхи.

 

Настало ясное утро, но в лесу висел ледяной туман. Хотя солнце светило ярко, его лучи давали совсем немного тепла.

Нотарктусы потягивались, разминая лапы, застывшие от холода и долгих часов неподвижности. Осмотрительно и осторожно они стали спускаться на землю. В подлеске они постепенно разбрелись по сторонам. Старшие самки двигались по краям просторной поляны, используя запястья, подмышки и гениталии, чтобы подновлять запаховые метки.

Нот ворошил мёрзлый лесной мусор. Мёртвые листья были ему ни к чему, но он научился рыть землю под теми местами, где лежал особенно толстый слой листовой подстилки. Слой листьев мог сохранять влагу и защищать от мороза; там можно было найти росу, чтобы напиться, и незамёрзшую землю, которую можно было раскопать в поисках клубней, корней или даже корневищ выносливых папоротников.

Тишину нарушила серия неожиданно громких ухающих криков, и лес отозвался эхом. Нот огляделся, его вибриссы дрожали.

Возле зарослей подокарпа было какое-то волнение. Нот видел, что из леса вышла группа нотарктусов, странные самки с несколькими детёнышами. Они приближались к подокарпу.

Огромная и некоторые другие самки выбежали вперёд. Крупный доминирующий самец стаи – которого Нот мысленно называл как-то вроде Императора – присоединился к волнению, возникшему среди самок. Вскоре они все начали яростные демонстрации, крича и размазывая мускус по своим длинным хвостам. Странные самки отпрянули, но ответили в том же духе. Лес ненадолго наполнился какофонией ссоры.

Кланы самок, основа общества у нотарктусов, были строго территориальными. Но эти странные самки игнорировали пахучие метки, оставленные Большой и другими – явственные предупреждающие знаки для совокупности органов чувств нотарктусов. В это время года еда становилась редкостью; в решающей схватке за пополнение внутренних запасов тела в ожидании суровой зимы густые заросли подокарпа стоили того, чтобы бороться за них.

Самки с детёнышами, цепляющимися за их шерсть, заходили в своих войнах намного дальше, чем были готовы самцы. Они быстро усугубляли конфликт – дело дошло до выпадов и ложных атак, и даже до шрамов, нанесённых клыками. Самки сражались, словно бойцы на ножах.

Но до этого дело уже не дошло. Хотя ни один нотарктус пальцем не тронул другого, демонстрации Огромной и остальных обескуражили незнакомцев. Они отступили назад, в длинные серо-коричневые тени лесной чащи – хотя не раньше, чем один старший детёныш бросился вперёд, нагло вонзил зубы в высохший на холоде плод и сбежал со своей наградой ещё до того, как его смогли остановить.

Внезапно осознав уязвимость своего сокровища, самки тесно обступили подокарп, жадно пережёвывая плоды. Некоторые из старших, более сильные самцы, в том числе Император, вскоре начали кормиться рядом с Огромной и остальными. Нот и другие молодые самцы окружили кормящуюся группу, ожидая своей очереди съесть то, что останется.

Он не осмеливался бросить вызов Императору.

Самцы нотарктусов устанавливали собственную сложную и иную социальную структуру, накладывающуюся на таковую у самок. И всё это было ради спаривания, которое было самым важным делом – единственным делом. Император обладал большой территорией, которая включала владения многих групп самок. Он ставил своей целью спариться со всеми самками на своей территории, и тем самым максимально увеличить вероятность распространения своих генов. Он помечал своим запахом метки самок, чтобы отвадить других поклонников. И он стал бы яростно сражаться за то, чтобы другие сильные самцы держались подальше от его обширной империи – так же, как отец Нота боролся, чтобы отогнать Соло.

Император добился успеха – он сумел владеть своим обширным наделом на протяжении более чем двух лет. Но, как и все недолго живущие представители его вида, он быстро старел. Даже Нот, самый невзрачный из новичков, делал бесконечные неосознанные оценки сил и физической формы Императора; стремление спариваться, оставлять потомство, видеть, как продолжается твой род, у Нота было таким же сильным, как у любого самца в группе. И уже скоро Императору бросили бы вызов, которого бы он не выдержал.

Но пока положение Нота было не таким, чтобы бросать вызов Императору или любому из более сильных самцов, стоящих выше него на иерархической лестнице. И он ясно видел, что запасы плодов подокарпа быстро истощались.

С недовольным криком он поскакал по подлеску и шустро забрался на дерево. Ветки, скользкие после заморозков, росы и лишайников, были почти лишены листвы и плодов. Но всё ещё можно было найти запасы орехов или семян, весьма кстати припрятанные лесными жителями.

Он обнаружил дупло в стволе стареющего дерева. В его сырой гнилой полости он заметил отблеск ореховых скорлупок. Он сунул внутрь маленькую проворную руку и вытащил наружу один из орехов. Скорлупа был округлая, без шва, целая. Потрясши орех, он сумел услышать внутри стук ядрышка, и слюна заполнила его рот. Но когда он укусил скорлупу, зубы лишь скользнули по гладкой крепкой поверхности. Рассердившись, он сделал ещё попытку.

Послышалось жуткое шипение. Он закричал, уронил орех и удрал на более высокую ветку.

Приближалось существо размером с крупную домашнюю кошку: оно неуклюже карабкалось к тайнику с орехами. Оно подняло голову в сторону Нота и снова зашипело, показывая розовый рот с могучими верхними и нижними резцами. Удовлетворённое тем, что удалось прогнать грабителя, существо вытащило один из запасённых орехов и, сжав его мощными челюстями, раскололо скорлупу. Вскоре оно грызло уже целенаправленно, расширяя сделанное отверстие. Наконец, существо добралось до ядрышка ореха – Нот, глядевший из-за ствола дерева, почти пропал, внезапно ощутив сладкий аромат – и с шумом съело его.

Этот аилуравус выглядел как нечто вроде примитивной белки с мордой, похожей на мышиную. У него был длинный густой хвост, назначение которого состояло в том, чтобы замедлять его падение, словно парашют, каждый раз, когда он срывался с дерева, как это часто бывало. Хотя он был более неуклюжим, чем нотарктус, когда лазил по деревьям, из-за того, что у него не было хватательных рук и ног примата, он был гораздо крупнее, чем было нужно, чтобы отогнать Нота.

Аилуравус был одним из первых грызунов. Это обширное и жизнестойкое семейство появилось за несколько миллионов лет до этого в Азии, и с тех пор расселилось по всему миру. Этот небольшой конфликт был лишь перестрелкой в начале эпохальной битвы за ресурсы между приматами и грызунами.

И грызуны уже побеждали.

Они побеждали приматов в битве за пищу при помощи одного приспособления. Ноту были нужны щипцы для орехов, чтобы съесть лесной или американский орех, и жернова, чтобы обрабатывать зерно вроде пшеницы и ячменя. Но грызуны благодаря своим сильным, постоянно растущим резцам могли прогрызать самые прочные скорлупки орехов и оболочки зёрен. Уже скоро они начнут поедать плоды с лучших деревьев даже ещё до того, как те созреют.

Но было ещё кое-что: грызуны в значительной степени превосходили приматов по скорости размножения. Этот аилуравус мог родить несколько выводков в течение одного года. Многие из его детёнышей стали бы жертвами голода, конкуренции со стороны сородичей или хищничества птиц и плотоядных зверей. Но для того, чтобы продолжить линию, достаточно было выживания лишь немногих особей, и для аилуравуса каждый из его детёнышей представлял собой небольшой вклад в размножение – в отличие от нотарктуса, который размножался только один раз в год, и для которого потеря одного детёныша была серьёзным происшествием. И большие выводки грызунов, кстати, давали много сырья слепым скульпторам естественного отбора: темпы их эволюции были устрашающими.

Пусть даже приматы вроде Нота были гораздо умнее, чем такие грызуны, как аилуравус, его вид не мог составить им конкуренцию.

В Северной Америке становились редкими не только плезиадапиды. Вовсе не случайно вид Нота оказался оттеснённым в этот полярный лес на краю света. В будущем линия Нота мигрирует дальше, перевалив через крышу мира, в Европу, а оттуда в Азию и Африку, приспосабливаясь и изменяясь по мере своего переселения. Но в Северной Америке в течение следующих нескольких миллионов лет победа грызунов окажется полной. Возникнет новая экосистема, населённая гоферами, белками, лесными хомяками, сурками, полевыми мышами и бурундуками. В Северной Америке больше не останется никаких приматов: вообще ни одного на протяжении следующего пятидесяти одного миллиона лет – до тех пор, пока весьма отдалённые потомки нотарктусов, люди-охотники, не придут туда из Азии, перейдя через Берингов пролив.

Когда грызун закончил есть, Нот осторожно вылез из своего укрытия. Своими проворными руками он искал остатки ядрышек орехов, которые обронил аилуравус, и беззастенчиво запихивал их в рот.

 

Южное небо всё ещё оставалось светлым по несколько часов в день. Но теперь солнце описывало круги ниже линии горизонта. Почти все озёра замёрзли, а деревья были скованы морозом – некоторые из них сверкали густыми обрывками кружев там, где туман замёрз на паутине. Передвижения нотарктусов по деревьям и тихому подлеску были вялыми и неуклюжими. Но это не имело значения; этой осенью лес мог предложить им не много больше еды.

Наступил последний светлый день, когда слои подсвеченных красным облаков лежали на лиловом южном небе, а пурпурно-зелёное полярное сияние колыхалось в небе, словно широкая завеса поверх звёзд.

Нотарктусы поспешно спустились на землю и стали раскапывать места, где осталась незамёрзшая почва под слоями листьев или под корнями деревьев. Сегодня ночью будет самый сильный мороз этой зимы, и все они знали, что пришло время забираться в укрытие. Поэтому приматы рыли землю, строя норы, в которых было бы очень удобно жить Пурге. Всё выглядело так, будто краткое пребывание на деревьях было всего лишь мечтой о свободе.

В глубочайшей темноте Нот полз по тоннелям, стенки которых были быстро сглажены движущимися по ним телами приматов, по полу, усыпанному вылезшей шерстью. Наконец его чувствительный нос вывел его к Правой.

Нот осторожно обнюхал сестру. Она уже была сонной, плотно обернула хвост вокруг себя и лежала рядом с животом Большой. Правая подросла за месяцы их жизни со стаей Огромной, но всегда будет мелкой, навсегда сохранит черты заморыша, над которым измывалась её сестра-близнец, ныне мёртвая. Тем не менее, её зимний мех выглядел гладким, здоровым и чистым от спутанной шерсти и грязи, а хвост был жирным и хранил в себе запас, который должен поддерживать её жизнь всю зиму.

Нот чувствовал своего рода удовлетворение. Если вспомнить ужасное начало их лета, то они оба справились с трудностями выживания лучше, чем можно было ожидать. Не имея собственных детёнышей, они по-прежнему оставались единственной семьёй, которая была у Нота – всё его генетическое будущее зависело только от Правой – но пока он ничего не мог сделать для неё помимо того, что уже сделал.

В темноте, погрузившись в запахи и тихие звуки своего вида, Нот прижался к своей сестре так крепко, как мог. Он закрыл глаза и вскоре заснул.

Он видел короткие сны – обрывки летнего света, долгие тени, падение его матери с деревьев. А затем, по мере того, как замедлились жизненные процессы, его сознание померкло.

 

IV

Лучи солнца, почти горизонтальные, освещали лес, словно прожектора. Над медленно оттаивающими прудами висел холодный туман, сияя сложными серовато-розовыми водоворотами, красотой которых некому было любоваться. От худых стволов деревьев тянулись к северу огромные чёрные тени. Но на голых ветвях уже наклёвывались первые листья – крохотные зелёные пластинки, висящие почти вертикально, чтобы улавливать свет солнца. Листья уже работали: дни весны и лета были настолько коротки, что эти выносливые слуги растений должны были собрать каждый лучик света, какой могли.

Вначале был лишь проблеск света, рассвет, который длился не больше нескольких минут. Но это был первый раз за несколько месяцев, когда показался диск солнца.

В лесу было тихо. Крупные травоядные мигранты всё ещё были в сотнях километров отсюда, на юге; пройдут недели, прежде чем они вернутся, разыскивая свои летние кормовые угодья, и даже птицы пока ещё не прилетели. Но Нот уже проснулся, выбрался из укрытия и искал еду.

Он был только что из норы: измождённый, хвост тощий и совершенно без жира. Его мех, взъерошенный и в пятнах жёлтой мочи, окружал его тело, словно облако: освещённый солнцем, он заставлял его выглядеть вдвое крупнее своего истинного размера. На деревьях было ещё мало корма, поэтому ему приходилось шнырять по покрытой слоем опавшей листвы замороженной земле. После зимнего холода казалось, словно здесь никто и никогда не жил, и он метил камни и стволы дерева своим мускусом всюду, где проходил.

Вокруг него, безмолвно соревнуясь друг с другом, искали корм самцы стаи. Они все были взрослыми: даже те, кто родился меньше года назад, уже почти доросли до своего полного размера, тогда как относительные ветераны вроде самого Императора, приближаясь к своему третьему дню рождения, двигались с некоторым трудом по сравнению с прошлым годом. После зимы, проведённой в голодном сне, они все выглядели больными, и остаточный холод щипал сквозь поредевший мех их лишившиеся жира тела.

Бродить по лесу так рано было рискованно. Самки всё ещё спали в норах, расходуя остатки своих зимних запасов. Хищники уже были активны – и, поскольку пищи по-прежнему было мало, рано проснувшиеся приматы были привлекательным объектом для нападения. Если кто-нибудь из самцов неожиданно находил укромное место с едой, его быстро окружали цепкие и завистливые конкуренты, заставляя пустой лес отзываться эхом на их вопли и визг.

Но у Нота не было выбора – только рискнуть выйти на холод. Приближалось время размножения, время жестокой конкуренции среди самцов. Тело Нота знало, что, чем быстрее оно наберёт запас сил и энергии для грядущих сражений, тем лучше будут у него шансы найти брачного партнёра. Он должен пойти на риск.

Ориентируясь по смутным воспоминаниям о карте ландшафта, которая сформировалась у него в прошлый сезон, Нот вышел к самому большому из ближайших озёр.

Озеро ещё оставалось большей частью замёрзшим, покрытое слоем серого льда, присыпанного рыхлым зернистым снегом. Пара первых мигрантов – птиц, которые были похожи на уток – шлёпала лапами по льду, с надеждой поклёвывая его поверхность. Под серым льдом Нот смог различить холодную голубизну более старого льда, линзу сильно замороженного материала, который не смог растаять прошлым летом и точно так же не сумеет растаять и в этом году.

Недалеко от края воды он прошёл мимо серо-белого комка. Это был мезонихид. Как песец более поздних эпох, он переживал зиму на поверхности земли. Но во время внезапного похолодания зимой этот мезонихид потерялся в метели, проиграл схватку с холодом и умер здесь, на берегу озера. Его тело быстро промёрзло и пока выглядело прекрасно сохранившимся. Но по мере его оттаивания бактерии и насекомые начали свой пир: Нот ощущал сладкое зловоние разложения. Слюна наполнила его рот. Полуоттаявшее мясо было неплохим на вкус, а личинки мух были солёным лакомством. Но его жажда пересилила голод.

Около мелкого грязного берега озера лёд был тонким и потрескавшимся, и Нот чувствовал запах ледяной открытой воды. Вода была зеленоватая, уже полная жизни, покрытая сероватыми осколками старого льда. Нот опустил морду в воду и начал пить; между зубами у него застревала неприятная слизь.

Он видел, что с поверхности воды выпирают кучки маленьких прозрачных серых шариков: икра земноводных обитателей озера, отложенная как можно раньше. А ближе к берегу, на мелководье прямо у своих ступней Нот разглядел крохотных чёрных извивающихся существ – первых головастиков. Он опустил ладони в воду, позволяя слизи прилипнуть к его ладоням, и сунул склизкий улов в рот.

Напряжение заставило его согнуться, кишки сократились, и под ним появилась лужица водянистого помёта.

Но вот по поверхности воды пошли волны, лёд стал ломаться с резким треском. Из глубин озера появлялось нечто огромное. Нот помчался в укрытие на ближайшем дереве, выпучив глаза.

Как и Нот, крокодил пробудился рано – свет дня нарушил его дремоту. Когда он всплыл из глубин озера, кусочки льда скатились с его спины. Одним изящным движением он сомкнул челюсти на мёрзлой туше мезонихида: захрустели скованные морозом кости. Затем крокодил пополз обратно в воду и потащил тушу легко и почти беззвучно.

Крокодил хотел есть.

До кометы самые крупные животные во всех экосистемах мира принадлежали к числу рептилий: плезиозавры и ихтиозавры в океанах, динозавры на суше и крокодилы в пресных водах. Катастрофа стёрла с лица земли эти великие семейства, и они вскоре были заменены в своих опустевших царствах функционально эквивалентными млекопитающими – все, кроме крокодилов.

Пресноводные местообитания всегда были сложным местом для жизни. На суше и в море снабжение растительным материалом было довольно стабильным в пространстве и времени, но пресноводные местообитания были очень переменчивыми. Эрозия, разрушение берегов, заиливание, наводнение, засуха и крайности качества воды – все они были опасны.

Но крокодилы – и другие выносливые пресноводные виды вроде черепах – были пластичными существами. Некоторые из них научились бродить по суше в поисках воды. Другие могли выходить в море. Или же они просто закапывались в грязь на глубину до восьми-десяти метров и ждали следующего ливня. А что касается пищи, то даже во время ужаснейшей бойни на суше и на море они существовали благодаря питательным веществам, которые продолжали поступать с усеянной трупами суши – благодаря «коричневой» пищевой цепи, которая сохранялась спустя долгое время после того, как гибло всё, что было зелёным и росло, а также те существа, которые этим питались.

Таким способом крокодилы выживали на протяжении ста пятидесяти миллионов лет, пережив падение внеземных объектов, волны оледенений, изменения уровня моря, тектонические сдвиги и конкуренцию с последовательно сменяющими друг друга группами животных.

После всего этого они по-прежнему остались способными на разные эволюционные новшества. Вскоре после падения кометы верховными хищниками в окрестностях рек были родственники крокодилов с длинными ногами и когтями, похожими на копыта. Это был настоящий кошмар – бегающие хищные крокодилы, способные преследовать животных размером с небольшую лошадь. Крокодилы приспособились выживать даже здесь, на полюсе, где солнце не светило на протяжении нескольких месяцев подряд: они просто пережидали зимние месяцы в глубокой спячке.

В отличие от динозавров и плезиозавров, крокодилов не вытеснили из их пресноводных ниш выскочки-млекопитающие: ни сейчас, ни в дальнейшем.

Нот потерял труп мезонихида, но по земле, где он лежал, были размазаны несколько кусочков мяса и раздавленные личинки мух. Он с жадностью облизал мёрзлую землю.

 

Наконец, настало время размножения.

Самки из стаи собрались на ветвях одного высокого хвойного дерева. Они поедали первые созревшие плоды, пичкая свои тела ресурсами, которые были им нужны, чтобы пережить затраты организма на предстоящее материнство. Самки свободно расселись по веткам, и среди них были самые старшие, в том числе Большая и Огромная. Правая присоединилась к ним. Она пережила свою первую зиму. Правая быстро округлялась, поэтому, когда сошёл её клочковатый зимний мех, она проявилась уже как небольшая, но изящно сложенная взрослая особь, готовая к спариванию.

Император собственной персоной был среди самок, ставших объектами его внимания. Он перемещался от одной к другой, героически выгибаясь над ними. Он уже дважды удостоился благосклонности Огромной и лишил невинности не возражавшую против этого Правую. Теперь он взялся за Большую. Она нагнулась, вцепившись в нижнюю ветку, опустила голову между коленями, а её хвост вздымался вверх. Император был сзади неё, обхватив передними лапами её талию, и его бёдра двигались со скоростью, рождённой истощением и срочной необходимостью.

Это был тот день, к которому Император готовился весь год, и теперь для него настало время направить всё своё влияние и энергию на то, чтобы покрыть столько самок, сколько возможно.

Но Император уже уставал. А эта стая самок была лишь одной из нескольких на гораздо большей территории, которой он владел.

В этой местности, где сезонность климата проявляется столь жёстко, выращивание детёнышей должно уложиться в весьма короткий срок, чтобы потомство рождалось, когда пища была в изобилии, а новые мамаши смогли бы получать достаточно корма, чтобы произвести много молока. Любая самка, которая спаривается вне брачного сезона, вряд ли увидит, что её потомство дожило до взрослой жизни. И любой самец, который упустил шанс спариться с плодовитой самкой, должен будет выдержать целый год трудностей, опасностей и лишений, прежде чем получит ещё один шанс.

У нотарктусов брачный сезон длился только сорок восемь часов. Это было ужасное время.

Сегодня, когда у самок одновременно началась течка, в воздухе витало невидимое облако феромонов, и повсюду были самцы, безвольные и соблазнённые им, с эрегированными половыми членами, торчащими из шерсти. Со времени возвращения солнца каждый самец готовился к этому моменту, питаясь, чтобы умножить собственные силы, отрабатывая зрелищное раскачивание на дереве и имитируя сражения: они напоминали атлетов, готовящих к соревнованию. Император был уже не в состоянии отгонять их подальше, и конкуренция была интенсивной. Сегодня напряжение в иерархии самцов достигло точки кипения.

Самки будут испытывать стресс позже – во время беременности и выкармливания потомства, когда быстро растущий плод или новорождённый детёныш потребует, чтобы мать искала бесперебойный источник высокоэнергетической пищи – и она должна хорошо питаться в то время, когда почти все остальные взрослые самки тоже выкармливали потомство. Высокая цена воспроизводства привела к доминированию самок над самцами в целом, и была причиной, по которой самки всегда получали лучшую пищу из имеющейся в наличии.

Ту же самую картину можно было увидеть по всему лесу. Во всех стаях нотарктусов краткий брачный сезон начинался одновременно; его время диктовалось невидимыми химическими запахами, которые пропитывали воздух на километры вокруг. Сегодня и завтра лес будет охвачен вожделением приматов: ужасным шумом сражающихся самцов, истекающих феромонами самок и отчаянно толкающихся бёдер.

Преследуя другого молодого самца, которого он мысленно считал Соперником, Нот бросился сквозь неплотные заросли хвойных деревьев. Вися на одной руке, он раскачивался на тонких ветках. Каждый раз, когда он опускался, земля выглядела, словно огромная чаша – под ним пролетали мёртвая листва, свежие зелёные папоротники и неуклюжие тела сопящих наземных зверей.

Нот добрался до просвета между двумя высокими деревьями. На противоположной стороне он видел, как Соперник, стоя вертикально, с поблёскивающими розовым гениталиями, оставляет на коре свои запаховые метки. Соперник презрительно пролаял сигнал вызова.

Не раздумывая, Нот с силой качнулся на ветке ещё раз. Ветка согнулась и швырнула его высоко в воздух по плавной параболе. В течение нескольких мгновений он летел, высоко задрав хвост и вытянув передние и задние лапы перед собой, чтобы схватиться.

Его голова была во власти запаха течки. Эрекция была у него с самого утра, едва он проснулся. Даже сейчас, пока он летел с дерева на дерево, его розовый и твёрдый половой член торчал вперёд. Ему нужно было добиться успеха, пробивая себе путь сквозь толпу самцов, чтобы добраться до самки, готовой принять его, и он чувствовал себя так, словно его живот разорвёт, если он не добьётся успеха в ближайшее время. Но, тем не менее, даже охваченный не достигшей своего завершения страстью, он наслаждался силой своего гибкого тела, когда мчался по этой лесной местности, к которой оно было прекрасно приспособлено.

Нот никогда не чувствовал себя таким живым.

Нот приземлился на дереве Соперника как раз там, куда целился. Он схватил ветки точно нацеленными на них передними и задними лапами. Но Соперник тут же выскочил ему навстречу.

Они стояли вертикально, повернувшись друг к другу, и их половые члены торчали вперёд. Нот, держа хвост трубой, бросился к Сопернику, яростно потирая свой пах об кору дерева, стрекоча и лая. Соперник отвечал тем же самым. Это был ритуализованный поединок, каждый из участников отвечал на движения другого своего рода танцем: после взмаха хвост натирался в паху, выделения на запястьях заставляли взгляды гореть огнём.

Вскоре воздух наполнился запахом их раздражения. Они приблизились друг к другу настолько, что Нот сумел разглядеть кончики волосков на вздыбленной шерсти противника, и слюна Соперника попала ему на морду.

Соперник был примерно того же возраста, что и Нот, и примерно одинакового с ним размера. Он присоединился к стае чуть раньше, чем Нот и его сестра. С его точки зрения Нот вторгся в отряд, который он уже стал расценивать как «свой». Нот и Соперник были слишком похожими друг на друга, словно братья – слишком похожими, чтобы быть кем-то ещё, кроме врагов.

Соперник был чуть крупнее и тяжелее, чем Нот – во всяком случае, ему лучше давалось добывание корма в начале сезона. Но трудный год закалил Нота изнутри, и он твёрдо стоял на ногах.

Психология выиграла. Соперник внезапно упал, и его демонстрация провалилась. Он повернулся к Ноту спиной и мельком, символически продемонстрировал свой розовый зад коротким жестом подчинения.

Нот завопил, смакуя момент триумфа. Он быстро потёр свои запястья об спину Соперника, отмечая свою победу собственным запахом, и испустил поток мочи. После этого он позволил Сопернику удрать по ветке в сторону грозди ягод.

Соперник не получил вреда. Ему придётся какое-то время прятаться в одиночестве на своём дереве – возможно, просто кормиться, отстранившись на время от сражений. И его шансы на спаривание снизились на ближайшие несколько часов. Моча Нота ненадолго сделает его бесплодным; она даже приостановит его способность издавать особый сигнал в виде трели, который используют самцы для привлечения самок.

Для Нота это была действенная стратегия. Сегодня ни один самец, каким бы героическим он не был, не смог бы покрыть всех самок. Но он мог уменьшить количество конкурирующих самцов при помощи такого запугивания через органы чувств.

Когда Соперник был побеждён, половой член Нота вновь напрягся; вскоре он, наконец, добьётся того удовлетворения, которого жаждал. Быстро и энергично раскачиваясь на ветках, он мчался через весь лес к тому месту, где собрались самки.

Но он не знал, какое жестокое сражение произошло там.

 

По-прежнему занятый своими самками, Император завершил очередное спаривание. С высунутым наружу и болтающимся половым членом он бродил среди самок, раздавая тычки и огрызаясь на любого самца, который оказывался в пределах досягаемости.

И внезапно он столкнулся с Соло.

Стареющий Император встал вертикально, оскалил зубы, и его железы выдавили наружу ещё больше пахучего мускуса. Вздыбив шерсть, с зубами наготове, он являл собой великолепное зрелище, достаточное, чтобы запугать любого другого самца.

Любого, кроме Соло.

Соло с удобством перезимовал в норе с группой самок неподалёку отсюда. Как только вернулся свет, он принял участие в весенней кормёжке, и его тело быстро восстановилось до прежних силы и могущества, которыми он наслаждался в прошлом году.

И он начал свои странствия. Уже сегодня он подарил своё потомство полудюжине самок в разных местах леса. Теперь он пришёл сюда, чтобы взять больше – как только устранит соперников.

Соло набросился на Императора, тараня своей украшенной шрамом мордой его живот.

Император упал спиной на ветку, согнулся от боли и мог бы свалиться с дерева, если бы его быстрые руки примата не вцепились в кору. Он был потрясён внезапным физическим нападением не меньше, чем болью. Если не считать тычков и шлепков от самок, отстаивающих своё исключительное право на пищу, и случайных неосторожных ударов от других самцов, за всю его жизнь никто не наносил ему вреда преднамеренно.

Но это был ещё не конец.

Одним прыжком, почти грациозно для существа своего размера, Соло запрыгнул на Императора. Он сидел на грудной клетке старого самца, сдавливая хрупкие рёбра Императора. Император кричал. Он пыхтел, задыхался и колотил Соло в спину. Если бы он собрал свои силы в кулак, он всё же сумел бы согнать его с себя. Но наносить раны другому было против его инстинктов, и удары его кулаков были слабыми, а пинки не достигали цели.

Он упустил свой шанс.

Соло нагнулся вперёд и погрузил свою морду в промежность Императора. Он раздвинул в стороны шерсть, слипшуюся от семени и вагинальных жидкостей нескольких самок. Резким натренированным движением он вцепился в мошонку Императора, отрывая одно яичко.

Потрёпанный Император завыл. Кровь лилась, смешиваясь с жидкостями, оставшимися на его шерсти после спаривания.

Соло легко соскочил с него. Одним сильным движением ноги он спихнул Императора с ветки. Тело старого самца полетело вниз, пробивая листву по пути к земле. Потом Соло выплюнул окровавленное яичко, позволив ему упасть в зелень внизу.

Соло приблизился к Правой, сестре Нота, одной из самых молодых самок. Он потёр пальцами свой быстро напрягающийся половой член, готовясь взять её.

Но сейчас здесь появился Нот – молодой, нетерпеливый и возбуждённый; он внезапно упал из воздуха и приземлился у ног Соло. Соло развернулся, словно башня танка, нацеливаясь на этого нового претендента.

Нот не знал, что здесь был Соло. Но он помнил его.

Нот был существом, для которого есть только «здесь» и «сейчас». Он не имел реального представления о «вчера» или «завтра», и его память не была устроена в виде упорядоченной истории; это был скорее коридор ярких образов, созданных зрением и обонянием. Но сильная вонь Соло вернула образы, наполнявшие его сознание – осколки и видения того ужасного дня в другой части леса, отчаянный вой его матери, когда она падала в яму с зубами.

Противоречивые импульсы захлестнули его. Он должен был устроить демонстрацию, бой запахов – в противном случае он должен продемонстрировать своё подчинение этому сильному существу, так же, как ему самому подчинился Соперник.

Но Соло был не таким. Он не повиновался ни одному из неписаных правил, которые управляли хрупким обществом нотарктусов. Он только что искалечил доминирующего самца стаи. Соло явно не удовлетворился бы символической победой. Соло, огромный и неподвижный, желал ранить его, а то и убить.

Здесь была Правая, единственная родственница Нота, сжавшаяся в комочек в листве у ног Соло. Здесь были самки, бок о бок с которыми он жил полгода, и чьи набухшие половые органы целыми днями и неделями наполняли его жаждой предвкушения – и было это чудовище, Соло, которое разрушило всё, с чем он вырос.

Он встал, выпрямившись, и завыл.

Поражённый Соло колебался.

Запястья и промежность Нота зудели от мускуса. Он исполнил неистовую, односекундную демонстрацию – ускоренный показ своей силы и молодости. Затем, вслепую, не понимая, что делал, он опустил голову и с разбега ударил в живот Соло. Поперхнувшись криком, Соло опрокинулся назад, повалившись на спину в массе листвы.

Если бы Нот продолжил, это могло бы стать удачным дополнением к эффекту неожиданности от его нападения. Но он никогда в своей жизни не вступал в физическую борьбу. А Соло, обладающий инстинктами опытного бойца, изогнулся и ударил Нота коленом в висок. Нот упал мордой вниз и инстинктивно заскрёбся лапами, пытаясь удержаться. Огромная масса врезалась ему в спину, впечатав его в кору. И теперь Нот чувствовал, как резцы Соло вонзаются в мягкую плоть его шеи. Он закричал от острой боли. Он извивался и метался. Он не мог стряхнуть с себя Соло – но сила его движений сбросила их обоих с тонкой ветки.

Вопя, с зубами Соло, разрывающими его плоть, Нот летел вниз, врезаясь в слои листвы и прутьев.

Они грохнулись на землю; их падение слегка смягчил покров из гниющих листьев. Но Соло отлетел в сторону, и его челюсти, сжимаясь, в последний раз порвали плечо Нота. Соло устроил собственную демонстрацию агрессии. Он рычал, создавая неприятный угрожающий и беспорядочный шум. Он стоял, выпрямившись, и колотил своими маленькими кулаками по мусору, лежащему у его ног; обрывки листьев разлетались в разные стороны, окружая его рыхлым облаком в лучах солнечного света.

Это было сражение двух маленьких существ. Но животные гораздо большего размера, робко наблюдая со стороны, сторонились дикости Соло.

В этом состязании участвовала лишь одна сторона. Соло наступал на Нота, вышагивая среди упавших на землю кусков листьев. Нот смотрел на него, даже не пытаясь устроить демонстрацию, словно загипнотизированный. Он в ужасе взглянул на своё плечо, с которого свисал лоскут кожи, а кровь пропитывала шерсть.

Но вдруг плотная масса обрушилась на Соло сверху. Это был Император. Даже истекая кровью из рваной мошонки, крупный нотарктус врезался ногами в спину Соло, свалив его на землю, мордой в лесной мусор.

На сей раз Нот не колебался. Он бросился на Соло и начал наносить ему удары по спине и плечам ногами, ладонями и мордой. Император присоединился к нему – а следом за ним подоспели другие самцы, пока Соло не скрылся целиком под кучей кричащих и толкающихся неопытных противников. Соло победил бы любого из них – но не всех сразу. Под дождём плохо нацеленных ударов даже он не мог подняться.

В конце концов, ему удалось, словно тениодонту, прокопать себе путь из-под этой свалки сквозь лесной мусор. К тому времени, когда всклокоченная армия заметила, что он пропал, а их удары и пинки попадали в землю или друг по другу, хромающий Соло был уже далеко.

 

Больной и разбитый, Нот вскарабкался обратно на дерево. Когда он забрался туда, он обнаружил самок, спокойно обыскивающих друг дружку, выбирающих частицы высохшей спермы из шерсти в промежности, словно битвы внизу вовсе не было. Император спокойно сидел вместе с самкой Огромной. Кровотечение у него прекратилось, но его кампания по спариванию тоже прекратилась, и уже навсегда.

И здесь же был Соперник, яростно покрывающий Правую. Нот видел морду своей сестры, опущенную в шерсть на груди, а из её горла вырывались низкие писки удовольствия. Нот почувствовал странную теплоту. Им не двигала ревность: он не ревновал сестру к другим самцам, даже к этому самцу, над которым он одержал верх, и кто явно оправился слишком быстро. Более глубокая биохимическая часть его признала, что с его беременной сестрой линия продолжится: великолепная непрерванная молекулярная нить, которая тянулась от Пурги сквозь этот освещённый низким полярным солнцем миг в невообразимое будущее.

Он услышал отдалённое мычание. Это был зов меритериев – самки-матриарха мигрирующего стада, которое медленно брело с юга. С возвращением стад лето окончательно установилось в этих местах. И по всему лесу зазвучало пронзительное причитание: это была песня нотарктусов, песня одиночества и интереса.

Всего лишь за несколько лет жизнь Нота подойдёт к концу. Вскоре и его вид тоже исчезнет; его потомки превратятся в новые формы; а затем, когда Земля остынет после этого своеобразного разгара лета, даже сам полярный лес увянет и погибнет. Но пока, пусть он был в крови, тяжело дышал, а его шерсть была запачкана перегноем, этот миг принадлежал Ноту, это был день его триумфа.

Крупная самка Большая подошла к нему. Он издал нежную трель. Взглянув ему в глаза, она развернулась спиной и подставилась ему. Нот быстро вошёл в неё, и его мир растворился в легкомысленном удовольствии.


Содержание

Пролог
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Предки
ГЛАВА 1
Сны динозавров
Монтана, Северная Америка. Примерно 65 миллионов лет до настоящего времени.
ГЛАВА 2
Охотники Пангеи
Пангея. Примерно 145 миллионов лет до настоящего времени.
ГЛАВА 3
Хвост Дьявола
Северная Америка. Примерно 65 миллионов лет до настоящего времени.
ГЛАВА 4
Пустой лес
Техас, Северная Америка. Примерно 63 миллиона лет до настоящего времени.
ГЛАВА 5
Время долгих теней
Остров Элсмир, Северная Америка. Примерно 51 миллион лет до настоящего времени.
ГЛАВА 6
Переправа
Река Конго, Западная Африка. Примерно 32 миллиона лет до настоящего времени.
ГЛАВА 7
Последняя нора
Земля Элсуэрта, Антарктида. Примерно 10 миллионов лет до настоящего времени.
ГЛАВА 8
Островки
Побережье Северной Африки. Примерно 5 миллионов лет до настоящего времени.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Люди
Интерлюдия
ГЛАВА 9
Ходоки
Центральная Кения, Восточная Африка. Примерно 1,5 миллиона лет до настоящего времени.
ГЛАВА 10
Переполненная земля
Центральная Кения, Восточная Африка. Примерно 127 000 лет до настоящего времени.
ГЛАВА 11
Люди Матери
Сахара, Северная Африка. Примерно 60 000 лет до настоящего времени.
ГЛАВА 12
Плывущий континент
Индонезийский полуостров, Юго-Восточная Азия. Примерно 52 000 лет до настоящего времени.
ГЛАВА 13
Последний контакт
Западная Франция. Примерно 31 000 лет до настоящего времени.
ГЛАВА 14
Человеческий рой
Анатолия, Турция. Примерно 9 600 лет до настоящего времени.
ГЛАВА 15
Угасающий свет
Рим. Новая эра (н. э.) 482 год.
ГЛАВА 16
Густо заросший берег
Дарвин, Северная территория, Австралия. Н. э., 2031 год.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Потомки

ГЛАВА 17
Длинная тень
Место и время неизвестны.

ГЛАВА 18
Крысиное царство
Восточная Африка. Примерно 30 миллионов лет после настоящего времени.
ГЛАВА 19
Очень далёкое будущее
Монтана, центральные районы Новой Пангеи. Примерно 500 миллионов лет после настоящего времени.
Эпилог