Стивен Бакстер "Эволюция" - глава 1 "Сны динозавров"
Главная Библиотека сайта Форум Гостевая книга

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Предки


ГЛАВА 1

Сны динозавров

Монтана, Северная Америка. Примерно 65 миллионов лет до настоящего времени.

 

I

Пурга вылезла из густых зарослей папоротников на краю поляны. Стояла ночь, но было очень светло – однако, не от Луны, а из-за кометы, великолепный хвост которой протянулся через безоблачное небо, заставив померкнуть свет всех звёзд, кроме самых ярких.

Этот участок леса лежал в широкой и неглубокой низине между молодыми вулканическими горами на западе – теми, что станут Скалистыми горами – и Аппалачскими равнинами на востоке. Этой ночью влажный воздух был прозрачен; но ветер часто пригонял с юга туманы, рождающиеся над большим внутренним морем, которое по-прежнему глубоко вдавалось в сердце Северной Америки. В лесу господствовали растения, которые могли извлекать влагу из воздуха: лишайник покрывал бугристую кору араукарий, и даже с низкорослых кустов магнолии свисал мох. Лес словно был покрыт слоем густой зелёной краски.

Но повсюду виднелись обожжённые кислотой листья и бурели покрывающие землю мох и папоротники. Дожди, отравленные газами, появляющимися в процессе активной вулканической деятельности к западу отсюда, были одинаково вредны и для растений, и для животных. Это было нездоровое время.

Но на поляне, как и раньше, спали динозавры.

Обильная ночная роса блестела на жёлто-чёрной броне: анкилозавры выстроились в защитный круг, оттеснив молодняк в центр. Эти холоднокровные великаны стояли в тихом воздухе мелового периода, словно танки в ангаре.

В молочно-белом свете большие чёрные глаза Пурги остановились на ночной бабочке. Насекомое сидело на листьях, сложив коричневые крылья, жирное и довольное жизнью. В точном прыжке Пурга поймала свою добычу лапами. Она откусила крылья парой движений своих крохотных резцов. Затем, с шумом, похожим на хруст крошечного яблока, она начала с удовольствием жевать брюшко бабочки. В этот краткий миг, когда пища наполняла её рот, Пурга получала порцию удовлетворения в своей полной событий и трудной жизни.

Бабочка быстро умерла; её сознание, похожее на искру, не смогло отреагировать на такую боль.

Когда бабочка была съедена, Пурга продолжила свой путь. Здесь совсем не было травяного покрова – травам ещё только предстояло господствовать на суше – но был зелёный покров из низкорослых папоротников, мхов, ползучих сосен, хвощей и сеянцев хвойных, и даже несколько крикливо окрашенных фиолетовых цветов. Она умела почти бесшумно двигаться сквозь эти хитросплетения, перемещаясь от одного фрагмента растительности к другому. В темноте поиск пищи в одиночку был наилучшей стратегией.

Хищники нападали из засады, используя ночную тень; ни одна группа не смогла бы оставаться такой же невидимой, как одинокий бродяга. Вот поэтому Пурга всё делала в одиночку.

С точки зрения Пурги мир был плоским, окрашенным в чёрный, белый и синий цвета, освещённый тревожным светом кометы, которая сияла над высокими облаками, разбросанными по небу. Её огромные глаза были не так чувствительны к цвету, как лучшие образцы глаз динозавров: некоторые хищники могли различать цвета, лежащие за пределами возможностей человеческого зрения – зловещие инфракрасные и искрящиеся ультрафиолетовые лучи; но зато зрение Пурги прекрасно работало ночью при низкой освещённости. И ещё у неё были вибриссы – усики, которые торчали веером перед её мордой, словно осязательная радарная установка.

Пурга выглядела больше похожей на грызуна, чем на примата, со своими вибриссами, остроконечной мордой и маленькими, отогнутыми назад ушами. Она была размером примерно с мелкого галаго. По земле она ходила на четырёх лапах, а её длинный пушистый хвост развевался сзади, словно у белки. На человеческий взгляд она выглядела бы странной, почти рептильной, из-за своей молчаливости и осторожности, и даже, наверное, незавершённой.

Но, как однажды выяснит Джоан Юзеб, она была несомненным приматом, прародителем этой большой группы животных. Через её краткую жизнь текла молекулярная река, истоки которой были в самом далёком прошлом, а море, в которое она впадает, раскинулось в самом далёком будущем. И из этой реки генов, растекающейся и изменяющейся по прошествии бессчётных тысячелетий, однажды появится всё человечество: каждый из людей, когда-либо рождавшихся на Земле, происходил от детей Пурги.

Но она этого не знала. Она не давала себе имени. Она не сознавала себя, как человек, или даже как шимпанзе или низшая обезьяна; её ум был похож скорее на ум крысы или голубя. Её поведение состояло из жёстко закреплённых моделей, управлялось врождёнными движущими силами, баланс и приоритет которых постоянно менялись, в каждый новый момент времени образуя новую сумму. Она была похожа на крохотного робота. У неё совершенно отсутствовало самосознание.

И всё же кое о чём она имела представление. Она знала удовольствие – удовольствие полного живота, безопасности норы, мордочек её детёнышей, когда они обнюхивали её живот в поисках молока – а ещё, живя в этом опасном мире, она очень хорошо знала, что такое страх.

Она пробиралась среди ног спящих анкилозавров. Поскольку Пурга двигалась под их огромными животами, она могла слышать громкое бурчание, сопровождающее бесконечный процесс пищеварения у динозавров, а в воздухе стояла густая вонь их едких кишечных газов. Из-за их примитивных зубов всю работу по обработке и перевариванию грубого корма должны были брать на себя объёмистые кишечники динозавров, которые работали даже тогда, когда анкилозавры спали.

Анкилозавры были травоядными динозаврами. Но это было время огромных, свирепых хищников. И потому эти животные, крупнее, чем африканские слоны, были покрыты бронёй – сплавом костей, рёбер и позвоночника. Большие жёлто-чёрные шипы росли на их спинах. Их черепа были настолько сильно укреплены, что для мозгов в них оставалась совсем крохотная комнатушка. Их хвосты завершались тяжёлыми булавами, которые могли разбивать ноги или черепа.

Динозавры были слишком огромными, чтобы Пурга смогла осознать их размеры. Ей принадлежал маленький мир, где упавшее бревно или лужа были крупными препятствиями, где скорпион мог быть серьёзным хищником, а жирная многоножка представляла собой редкостное лакомство. Для неё дремлющее стадо анкилозавров было лесом огромных тяжёлых ног и свисающих вниз хвостов, которые никак не были связаны друг с другом.

И здесь Пургу ждал чудесный приз: навоз динозавров, огромные кучи, разбросанные по грязной утоптанной земле. Здесь, в волокнистых кучах частично переваренной растительности она могла обнаружить насекомых, даже жуков-навозников, которые трудились над уничтожением огромных куч дерьма. Она с нетерпением вбуравилась в массу, от которой поднимался пар.

Такова была роль предков человечества во время всего этого долгого лета динозавров: отброшенные на задворки великого общества рептилий, появляющиеся из своих нор только ночью, ищущие корм ради поддержания собственной жизни в навозе, ловящие насекомых и собирающие по лесу жалкие объедки.

Но в эту ночь награда за труды была скудной, а помёт – жидким и отвратительно воняющим. Повреждённая вулканической деятельностью растительность давала мало корма анкилозаврам, а то, что выходило с другой стороны, было не так уж ценно для Пурги.

Она перебежала через поляну и углубилась в лес. Здесь возвышались величественные хвойные деревья, которые вверху, на огромной высоте, сплетались раскидистыми ветвями. Среди них росли деревья меньшего размера, немного похожие на пальмы, и несколько низких кустарников, украшенных бледно-жёлтыми цветами.

Пурга резво лезла по изогнутым ветвям дерева гинкго. Забравшись наверх, она использовала запаховые железы в промежности, чтобы пометить дерево. В её ночном мире запах и звук были важнее, чем зрительный образ. И если бы в любое время в течение следующей недели другие особи из её вида нашли эту отметку, это был бы знак, похожий на неоновую рекламу, который сообщил бы им, что она была здесь, и даже насколько давно она проходила в этом месте.

Ей было приятно лезть вверх, чувствовать, как плавно работали мускулы, поднимающие её всё выше и выше над опасной землёй, находиться в состоянии хрупкого равновесия, которое помогал поддерживать её длинный хвост. Но больше всего – прыгать, находиться несколько мгновений в полёте, перескакивая с одной ветки на другую, используя все те возможности, которыми обладало её тело: чувство равновесия, ловкость, цепкие передние лапы и острое зрение. Она была вынуждена прятаться в норах под землёй. Но весь её облик был сформирован существованием в сложной трёхмерной среде деревьев, где станут искать убежища почти все виды приматов на протяжении долгой истории этой группы.

Кислотный дождь последних месяцев заставил увянуть деревья и подлесок; кора была кислой на вкус, и в ней можно было отыскать совсем мало насекомых.

Пурга была вечно голодной. Каждый день ей требовалось съедать вес своего тела: такова была цена её тёплой крови и молока, которое она должна вырабатывать для двух своих детёнышей, сидевших в безопасной норе дальше в глубине леса. Она неохотно слезала вниз по стволу гинкго. Страх и голод боролись в её мозгу; она попробовала обследовать ещё одно или два дерева, но и здесь ей не сопутствовала удача.

Однако сейчас она подняла голову, усики задрожали, а блестящие глаза широко раскрылись, глядя в зелёный сумрак леса. Она чувствовала запах мяса: чарующее зловоние растерзанной плоти. И она слышала жалобный, беспомощный писк, вроде писка птенцов у птиц.

Она бросилась во весь опор, следуя за запахом.

На маленькой полянке у подножия ствола огромной корявой араукарии высилась неаккуратно набросанная куча мха. На её краю зашевелился маленький участок усыпанной мусором земли. Вскоре кусочек земли приподнялся, словно крышечка, и из земли сквозь слой грязи и мусора высунулась маленькая худая шейка. Широко раскрылся маленький рот, похожий на клюв.

Маленькая головка дрожала, крохотная чешуя и перья были всё ещё мокрыми от желтка – детёныш динозавра сделал свой первый вдох. Он был похож на птенца-переростка.

Этого момента только и ждал дидельфодон. Размером с домашнюю кошку, он был одним из самых крупных млекопитающих своего времени. Покрытый чёрно-серебристой шерстью, зверь припал к земле. Затем он бросился вперёд, схватил птенца за тонкую шею, выдернул его из скорлупы яйца и подбросил в воздух.

Жизнь птенца была горсткой кратких и ярких впечатлений: холодный воздух снаружи от треснутой скорлупы, бледное сияние кометы и ощущение полёта. Но сейчас под ним разверзлась горячая пещера. Его кожа всё ещё была влажной от желтка; птенец умер мгновенно.

Тем временем ещё больше птенцов выбиралось из земли, выклёвываясь одновременно. Было такое ощущение, словно земля внезапно стала кишеть детёнышами динозавров. Дидельфодон и остальные хищные млекопитающие занялись едой.

Древняя стратегия выживания в действии. Динозавры были рептилиями, которые откладывали яйца в землю. Хотя некоторые родители оставались со своим выводком, не существовало ни одного способа защитить абсолютно все уязвимые яйца и птенцов. Поэтому динозавры откладывали много яиц, а их выклев был синхронизированным. Одномоментно должно проклёвываться множество выводков из кладок, отложенных в данной части леса: сотни птенцов. Смысл этого явления состоял в том, что подлесок внезапно оказывался наводнённым толпами детёнышей динозавров, и их будет слишком много даже для самого голодного хищника. Большинство птенцов погибнет, но это не имеет значения. Достаточно было того, что выживут лишь немногие из них.

Но именно здесь и этой ночью стратегия не сработала – и это было ужасно для птенцов динозавра. Мать этих птенцов была охотницей, жившей отдельно от своей стаи. Попавшая в жизненный тупик, голодная, боящаяся сама стать жертвой хищника, она сделала свою кладку в старом и знакомом месте – это гнездовье использовалось на протяжении тысячелетий – и прикрыла их гниющей растительностью, обеспечивая теплоту. Она сделала ровно то, что должна была сделать, разве что в неправильное время и в неправильном месте, и теперь яйца должны были проклёвываться отдельно от сотен других яиц.

В воздухе смешались вонь крови, низкое рычание хищников и жалобный писк обречённых птенцов. На этом отвратительном банкете присутствовали млекопитающие многих видов. Самым крупным был большой дидельфодон. Присутствовала пара дельтатеридиумов, похожих на крысу всеядных существ, не сумчатых и не плацентарных, а представителей уникальной линии, которая не переживёт динозавров. Многие из существ, собравшихся здесь, обладали потенциалом, выходящим далеко за рамки их нынешнего положения; одно невзрачное маленькое существо было предком линии, которая в дальнейшем приведёт к слонам.

Но пока всё, что их интересовало – это их собственные пустые животы. Не удовлетворённые медленным выклевом борющихся за свою жизнь птенцов, млекопитающие уже начали раскапывать нетронутую грязь, разыскивая пока не проклюнувшиеся яйца, разбрасывая в стороны покров из мха, уложенный поверх гнезда динозаврихой-матерью.

К тому моменту, когда Пурга добралась до этого места, гнездовье превратилось в бойню, в кишащую массу тел кормящихся млекопитающих. Пурга, опоздав к драке, стала нетерпеливо раскапывать грязь. Вскоре у неё в пасти хрустнули крохотные кости. И она так глубоко зарылась головой в землю в поисках спрятанной на глубине вкуснятины, что оказалась последней, кто узнал о возвращение динозаврихи-матери.

Она услышала гневный рёв и почувствовала дрожь земли.

Пурга вытащила голову из грязи; её морда была липкой от желтка. Другие млекопитающие уже исчезали в гостеприимную зелёную тень леса. На какой-то миг Пурга увидела существо целиком – невероятного крылатого монстра, застывшего в воздухе с распахнутыми конечностями и разверстой пастью. А затем на фоне неба мелькнула огромная когтистая лапа.

Пурга зашипела и свернулась в клубок. Она слишком поздно узнала, что это было гнездо троодона: ловкого и проворного убийцы… и специализированного охотника на млекопитающих.

Название «троодон» означает «ранящий зуб».

Ранящая, доросшая до размера собаки, была не самой крупной среди динозавров, но она была умна и проворна. Её мозг был сравним по размеру с мозгом нелетающих птиц более поздних эпох, которых она несколько напоминала.

Её глаза были такими же большими, как у Пурги, и так же хорошо приспособленными для ночного зрения. Они могли смотреть вперёд, обеспечивая бинокулярное зрение, позволяющее ей лучше определять положение своих маленьких и проворных объектов охоты. У неё были ноги, которые позволяли ей прыгать, словно кенгуру, длинный серповидный коготь на втором пальце каждой ступни, и лопатообразные кисти передних лап, появившиеся в процессе эволюции именно для того, чтобы выкапывать и убивать удирающих млекопитающих.

Она была покрыта мелкими гладкими перьями, сложным производным чешуи. Перья задумывались не для полёта, но для согрева в ночном холоде. В климате, лишённом перепадов температур, который был распространён в те времена на Земле, для сохранения тепла не требовался механизм обмена веществ по типу теплокровных животных: если ты достаточно велик, то твоё холоднокровное тело сохраняло своё тепло на протяжении всей ночи, даже если ты живёшь в самых экстремальных условиях Земли, на полюсах. Но мелкие динозавры вроде троодона нуждались в некоторой дополнительной теплоизоляции.

Неважно, была ли она мелкой, или нет, но её мозг был одним из самых крупных среди всех динозавров. И в целом она была прекрасно вооружённым охотником. Но у Ранящей были свои собственные проблемы.

Она не могла этого знать, но они были вызваны расширением Атлантики, масштабным геологическим событием, которое происходило на протяжении всего мелового периода. По мере того, как обе Америки сдвигались на запад, огромное внутреннее море Северной Америки мелело и высыхало, а ближе к западному побережью, всего лишь в нескольких сотнях километров от гнездовья троодона, возник целый ряд новых вулканов – словно прорвалась запущенная рана. Вулканическая активность нарушила сложное сплетение нитей жизни сразу с нескольких сторон. Молодые вулканы проявляли почти непрерывную активность, извергая дым и пепел с изрядной примесью серы, которая, смешиваясь с дождём, превращала его в кислоту. Исчезли многие виды растений, а деревья на возвышенностях превратились просто в голые стволы. В иных местах было и прямое разрушение: огромные языки холодной лавы врезались глубоко в лес.

Млекопитающие, пищевой ресурс троодона, находились относительно близко к началу пищевой цепи и пострадали меньше, чем большинство более крупных видов хищных динозавров. Фактически, благодаря своим крохотным телам, глубоким норам и быстрому темпу размножения млекопитающие были лучше приспособлены для выживания в такие напряжённые времена, чем величайшие властители суши.

Троодоны были стайными охотниками. А эта самка несколько дней назад была отделена от своей стаи грандиозным выбросом горячего пара из трещины. Но даже став одиночкой, Ранящая несла в себе яйца, образовавшиеся после прошлого спаривания. Поэтому она пришла на древнее гнездовье стаи. В глубине своего сознания она надеялась найти здесь других особей своего вида. Но здесь не оказалось никого, кроме неё самой.

Ранящая старела. В свои пятьдесят лет она чувствовала, что многие из её многострадальных суставов болели из-за артрита. И в силу возраста и потери силы и ловкости под угрозой находилась её собственная жизнь: в конце концов, это было время хищников, достаточно сильных, чтобы испытать на прочность броню на существах размером больше слона. Она должна была оставить потомство: этого требовали все её инстинкты.

Она отложила яйца, как делала и прежде. А что ещё ей оставалось делать?

Гнездо представляло собой круглую яму, выцарапанную в грязи, и она расположила в нём яйца со странной, почти хирургической точностью. Она убедилась, что эти двадцать яиц лежали не слишком близко друг к другу, и что вершина каждого удлинённого яйца указывала на середину, поэтому у появляющихся на свет птенцов будет хорошая возможность прокопать себе путь наружу. Затем она закрыла яйца грязью и мхом. Она несколько раз возвращалась к гнезду и дотрагивалась когтями до скорлупы, чтобы проверить её. Яйца развились хорошо; она могла это видеть. Но теперь яйца проклёвывались – на свет появлялось её потомство – и от него ничего не осталось, кроме разбросанных ошмётков красного мяса и разгрызенных костей. И здесь, в центре разорённого гнезда, сидело млекопитающее, а его морда была перепачкана кровью, желтком и грязью.

Вот почему Ранящая прыгнула.

Пурга беспомощно брызнула мочой и мускусом, оставляя запах, предупреждающий: «Берегитесь! Здесь охотник на млекопитающих!»

Затем она побежала из леса обратно на поляну анкилозавров.

Но на краю поляны Пурга дрогнула. Она могла сделать выбор, но выбор был опасным. Она должна была уйти от преследования троодона. Она торопилась обратно в нору, где её ждали детёныши. Но, пересекая поляну, она вновь лишалась той безопасности, которую дают деревья. Бессознательный подсчёт моментально выдал результат. Она начала азартную игру: гонку через поляну.

Сонный детёныш-великан поднял одно костяное веко.

Свет казался ярче, чем был раньше, делая Пургу хорошо видимой. Но это был совсем не рассвет: это была всего лишь комета, её огромное ядро, размытое и яркое; струи газов, которые вырывались из него, были отчётливо видны даже сквозь пелену воздуха. Это было жуткое и необычайное зрелище, которое пробудило проблеск любопытства у её живого ума, даже когда она спасалась бегством.

На краю её поля зрения мелькнула тень.

Она инстинктивно бросилась в сторону – как раз в тот момент, когда передняя лапа динозавра хлопнула по земле там, где она только что была. Она стремительно помчалась обратно в стадо анкилозавров, ища укрытия в тени динозавров, пребывавших в ступоре.

Троодон преследовала её среди огромных ног. Но даже в пылу ярости охотница на млекопитающих не хотела тревожить этих огромных бронированных животных. Их похожие на булаву хвосты могли сокрушить её в считанные секунды. Пурга даже рискованно скользнула под огромную поднятую ногу одного из анкилозавров, которая парила над ней, словно падающая луна, а в это время раздосадованная Ранящая шипела и царапала землю.

Наконец, Пурга добралась до дальнего края поляны. Обоняние и инстинкт безошибочно руководили ею, и она бросилась в подлесок.

Её нора была тёмной дырой в земле, слишком тёмной даже для её огромных глаз, чтобы можно было что-нибудь там различить. Она была похожа на вход в пасть, открывшуюся в тёплой земле. Но нора была полна родственного запаха её семьи, и она слышала сопение своих двоих детёнышей, когда они вслепую выползали из темноты.

Вскоре их тёплые крошечные рты стали пощипывать её живот, ища соски. Её брачного партнёра здесь не было; в эту ясную ночь мелового периода он ушёл искать пищу в одиночку.

Но Ранящая должна быть где-то рядом; запах тёплой плоти, шерсти и молока, который помог привести домой Пургу, также привлёк бы сюда и охотника.

Императивы в её голове вновь изменились. Она подгребла детёнышей за своё тело и полезла в заднюю часть норы, подальше от входа. Пурга, в отличие от троодона, была молодой: ей было всего лишь несколько месяцев от роду, и это был её первый выводок. И, в отличие от плодовитых динозавров, вид Пурги рождал мало детёнышей. Ей нельзя было позволить себе потерять выводок. И теперь она готовилась сражаться за него.

Позади неё нора словно взорвалась.

Крыша из утрамбованной почвы провалилась, усыпав Пургу и детёнышей землёй. Всё залил свет кометы, пугающе яркий после нескольких секунд темноты. Было такое чувство, словно упала бомба. Огромная хватательная лапа опустилась с неба в нору. Детёныши извивались и визжали, но один из них оказался наколотым на окровавленный коготь. Его жизнь оборвалась в один миг. Его подняли вверх, голый, безжизненный комочек плоти, и его не стало и в норе, и в жизни Пурги.

Пурга шипела от горя. Она побежала к выходу из норы, прочь от когтя. Она могла ощущать оставшегося детёныша, голого и спотыкающегося, спешащего за ней. Но коварный троодон предвидел и это. Теперь тот коготь сунулся в отверстие входа, взламывая земляные стенки. Пальцы рептилии сжались и выдавили жизнь из второго детёныша – его череп и крохотные кости были сломаны, а органы раздавлены в кашу.

Мир Пурги был разрушен до основания в несколько мгновений; она сама выбралась из-под развалин, оставшихся от входа в нору, вдалеке от взломанного свода норы, и поспешила в самые глубокие отнорки своей норы. Но эта похожая на машину когтистая лапа вновь и вновь проламывала крышу, оставляя в ней дыры, сквозь которые внутрь проникало ещё больше молочно-белого света кометы.

Тело Пурги убеждало её бежать, искать темноту, новую нору, а нора – быть где угодно, но обязательно здесь.

Она даже проголодалась; для существа с таким быстрым, как у Пурги, обменом веществ прошло очень много времени с тех пор, как она поужинала желтком яиц Ранящей.

Но внезапно силы покинули её.

Она забилась в самый дальний отнорок своей разрушенной норы, дрожа и опустив лапки себе на мордочку, словно собираясь чистить мех от клещей. С момента своего рождения в этом мире огромных зубов и когтей, которые могли обрушиться с неба без предупреждения, она боролась за выживание при помощи инстинкта и проворства. Но теперь она лишилась детёнышей. Врождённые императивы рухнули и её охватило нечто вроде отчаяния.

И пока Пурга дрожала среди остатков своей норы, мир содрогался вместе с нею.

Если бы она сдалась сейчас, от неё бы не осталось ни одного потомка: молекулярная река преемственности поколений иссякла бы навсегда. Другие представители её вида, конечно же, продолжат размножаться; другие линии протянутся в очень отдалённое будущее, будут распространяться и эволюционировать, но не линия Пурги, не её гены.

И не Джоан Юзеб.

Жизнь всегда жила случаем.

Огромная когтистая лапа ещё раз обрушилась вниз – в нескольких сантиметрах от Пурги. И теперь Ранящая, сгорая от нетерпения, просунула свою крупную голову в нору. Пурга испуганно замерла перед стеной зубов, готовых её схватить.

Но, когда динозавр, визжа, протиснулся ещё ближе, Пурга ощутила запах мяса, раздавленных костей и неясную сладость молока. Горячее дыхание чудовища пахло детёнышами Пурги.

В порыве гнева Пурга бросилась вперёд.

Большие зубы щёлкнули, прорезав воздух вокруг Пурги, словно какая-то огромная деталь машины.

Но Пурга извернулась, чтобы избежать их блестящих рядов, и вонзила свои собственные зубы в уголок губ динозавра. Чешуйчатая кожа была жёсткой, но она почувствовала, как её нижние резцы погрузились в тёплую и мягкую плоть внутри рта этого существа.

Ранящая взревела и рванулась назад. Пургу, повисшую на собственных зубах, вытащили из норы и подняли в воздух на высоту во много раз больше высоты её собственного тела, над чешуйчатым животом Ранящей, и исторгли в холодную ночь.

Приступ её гнева прекратился. Она мотнула головой, оторвав кусок плоти динозавра, и кувырком упала вниз, прорезав туманный воздух. Как только она упала, большая когтистая рука стала шарить следом за ней из стороны в сторону, пытаясь её схватить. Но Пурга была существом, рождённым для жизни на деревьях, и во время падения она развернулась. Вновь удача сопутствовала ей – хотя беспощадный коготь пролетел настолько близко от неё, что ветерок от его движения всколыхнул шерсть на её брюшке.

Она упала на пятачок вытоптанной грязи и моментально извернулась. Но зубы и когти уже приближались снова, сияя серебром в пугающем свете кометы. Ловко выгнувшись, Пурга перевернулась, вскочила на ноги и бросилась к корням ближайшего дерева. Оказавшись в одиночестве, с широко раскрытыми глазами и приоткрытым ртом, она забилась в укрытие, тяжело дыша и вздрагивая, когда шевелился какой-нибудь лист.

Во рту у Пурги оставался обрывок мяса. Она забыла, что оторвала его от динозавра.

Она быстро прожевала и проглотила его, ненадолго утолив голод, который терзал её даже сейчас. Затем она огляделась в поисках более безопасного убежища.

Ранящая ходила и рычала, давая выход своей досаде.

Пурга выбрала жизнь. Но она нашла врага.

II

Хвост Дьявола был таким же старым, как Солнце.

Солнечная система родилась из плотного вращающегося облака камней и газов. Разорванное взрывом сверхновой, облако быстро оформилось в планетезимали: рыхлые сгустки из камня и льда, которые хаотично плавали во тьме, словно слепые рыбы.

Планетезимали сталкивались. Они часто разрушались, и их вещество возвращалось в облако. Но некоторые из них сливались. Из этой грохочущей ярости выросли планеты.

Ближе к центру новые планеты представляли собой похожие на Землю каменные шары, спечённые огнём Солнца. А дальше рождались огромные туманные миры, шары, наполненные газами – даже самыми лёгкими из всех газов, водородом и гелием, газами, которые образовались в первые несколько мгновений жизни самой вселенной.

И вокруг этих растущих газовых гигантов, словно мухи, роились кометы – последние из ледяных планетезималей.

Для комет это было опасное время. Многие из их были затянуты в гравитационные поля Юпитера и других гигантов, и их массы пошли на прокорм этих растущих монстров. Другие были запущены из гравитационных рогаток здешних гигантов внутрь Солнечной системы, в её тёплый и тесный центр, чтобы уже там разбивать внутренние планеты.

Но нескольких счастливчиков, которым удалось выжить, запустили в другую сторону, прочь от Солнца, в обширное и холодное пространство внешней тьмы. Вскоре здесь образовалось рыхлое облако комет, медленно движущихся по протяжённым орбитам, которые могли растягиваться на полпути до ближайшей звезды-соседа Солнца.

Одной из них был Хвост Дьявола.

Здесь комета была в безопасности. На протяжении большей части его долгой жизни ближайший из соседей находился от него на таком же расстоянии, как Юпитер от Земли. А в самой дальней точке своей орбиты Хвост Дьявола преодолевал целую треть пути до ближайшей звезды, добираясь, наконец, до такого места, где само Солнце терялось на фоне россыпей звёзд, а теснящиеся вокруг него планеты были и вовсе невидимы. Вдали от жара Солнца комета быстро остыла и накрепко замёрзла. Сверху она почернела от силикатной пыли, а эпохальный мороз изваял на её поверхности с низкой силой тяжести экзотичные хрупкие ледяные скульптуры – лишённую смысла страну чудес, которую никто никогда не увидит.

Здесь комета плавала в течение четырёх с половиной миллиардов лет, пока на Земле континенты встречались в танце, а виды возникали и угасали.

Но слабая сила тяготения Солнца брала своё. Медленно, медленнее, чем достигали своего расцвета империи, комета подчинялась ей.

И она начала двигаться обратно к свету.

Рассвет слегка зардел в восточной части неба. Плыли кучевые облака, а в цвете неба был заметен специфический оттенок фиолетового синяка. В эту отдалённую эпоху даже сам воздух был иным – более плотный, влажный, насыщенный кислородом. Для человеческого глаза даже небо показалось бы чуждым.

Пурга продолжала своё путешествие, истощённая и уже ослеплённая всё усиливающимся светом. Она блуждала вдали от всех лесов. В этих местах росли лишь отдельные деревья, разделённые участками земли, которая была зелёной из-за густого покрова низкорослых папоротников. Это были саговники, высокие деревья с грубой корой, которая напоминала пальмовую, приземистые цикадеоидеи, походившие на странные гигантские ананасы, и гинкго со своими непривычно выглядящими веерообразными листьями – в это время они уже были древней группой, но они доживут и до эпохи человека, и даже переживут её.

Ничто не двигалось в тишине предрассветных часов. Стадам динозавров ещё предстояло размяться, а ночные охотники уже удалились в свои норы и гнёзда – все, кроме Пурги, которая бродила на виду у всех; её потрёпанные нервы отзывались паникой на любой признак опасности.

По небу что-то двигалось. Она припала к земле и стала следить.

Нечто крылатое скользило высоко на небосводе, его очертания отчётливо вырисовывались в серовато-красных лучах рассвета. Это было похоже на самолёт, летающий на большой высоте. Но это был не самолёт, а живое существо.

Инстинктивный расчёт Пурги отнёс птерозавра к тем вещам, беспокоиться о которых совершенно не стоило. Самое свирепое из летающих существ представляло для неё гораздо меньшую непосредственную опасность, чем хищники, которые могли скрываться под этими саговниками – скорпионы, пауки и вечно голодные плотоядные рептилии, среди которых было множество, великое множество мелких и свирепых видов динозавров.

Она остановилась, когда уже рассветало. Растительность постепенно стала редеть, и она полезла по плотным дюнам из красноватого песка. Пурга забралась на невысокий холмик – и её глазам открылся водоём, на поверхности которого до самого горизонта лениво плескались волны. У воздуха был странный запах: очень солёный и странно электрический.

Пурга добралась до северного берега большого фрагмента океана, который вдавался в сердце Северной Америки. Она смогла увидеть, как покой воды нарушали огромные медлительные тела.

А на юго-востоке, где разгорался рассвет, в небе висела комета. Её голова была видна как молочно-белая масса, из которой изливались огромные фонтаны жемчужно-белого газа, явственно изменяющая свои очертания, пока она смотрела на неё. Её двойные хвосты, направленные от Солнца, развевались вокруг Земли в виде беспорядочной, волнующейся массы. Всё это напоминало взгляд изнутри на выстрел из дробовика. И всё это огромное, сияющее зрелище отражалось в мелководном море.

Она вяло съехала вниз, спустившись на пологий пляж. Берег был усеян раковинами моллюсков и наполовину высохшими морскими водорослями. Она порылась в этом мусоре, но водоросли оказались волокнистыми и солёными. И она ощущала запах соли ещё и в воде; здесь нечего было пить.

На своём небольшом возвышении Пурга бросалась в глаза ещё больше, словно сидела в центре ровной арены.

Она заметила древовидный папоротник высотой не больше метра. Прижавшись к нему, она стала копать среди его корней, надеясь устроить простую норку. Но мягкий песок сыпался обратно в её раскопы. Наконец, когда пылающее солнце поднялось над горизонтом, Пурга сумела вырыть достаточно большую нору, чтобы скрыться в ней целиком.

Она затащила хвост внутрь, положила лапки на мордочку и закрыла глаза.

Тепло и темнота норы напомнили ей о доме, который она потеряла. Но запах был неправильным: лишь соль, песок, озон и гниющие водоросли, резкая вонь тех мест, где земля встречается с морем. Её домашняя нора пахла ею собой, другим, который был её брачным партнёром, детёнышами, которые пахли как смесь её запаха с запахом её партнёра – это был чудесный ансамбль запахов их всех. Теперь ничего этого нет, всё потеряно. Она чувствовала глубокую и острую боль сожаления, хотя её ум был не настолько развитым, чтобы понять, почему.

Пока она спала весь этот долгий день, её лапки всё царапали и царапали грубый молодой песок.

 

Земля мелового периода была миром океана, мелководных морей и побережий.

Гигантский океан под названием Тетис – словно сильно разлившееся Средиземное море – отделял Азию от Африки.

Европа едва была чем-то большим, чем рассеянная группа островов. В Африке даже центр пустыни Сахары был дном океана. Мир был тёплым, настолько тёплым, что в нём не было никаких полярных ледников. И в течение последних восьмидесяти миллионов лет уровень моря повышался. Последовавшие за образованием Пангеи раскол континентов и образование огромных рифов и меловых шельфов вокруг их побережий переместили в океаны огромные количества твёрдых материалов: всё выглядело так, словно в полный до краёв ковш воды кладут кирпичи, и поднимающиеся воды океанов хлынули на континенты. Но обширные мелководные океаны почти не испытывали приливов и отливов, а их волны были спокойными.

Жизнь в море была богаче и разнообразнее, чем в любое другое время за всю долгую историю Земли. Огромные тучи планктона заполнили воды, впитывая солнечный свет. Планктон лежал в основе внушительной океанской иерархии едоков. А ещё в планктоне были микроскопические обитатели под названием гаптофитовые водоросли. После краткой свободноплавающей стадии гаптофиты строили себе крохотные причудливые доспехи из карбоната кальция. Когда они умирали, миллиарды крошечных трупов тонули и оседали на тёплое морское дно, где уплотнялись и затвердевали в единую белую породу – мел.

Постепенно огромные отложения мела, толщина которых измерялась километрами, грозили задушить Канзас и побережье залива, вдававшегося в Северную Америку, и протянулись по южной половине Англии и по северной Германии и Дании. Люди-учёные назвали этот период «меловым» за его самые крепкие памятники, построенные трудившимся над ними планктоном.

Когда свет в небе начал угасать, Пурга выбралась из своего укрытия.

Она с трудом бежала по сухому песку, который вминался при каждом шаге и иногда взлетал волнами вокруг её живота. Она отдохнула. Но она была голодна, дезориентирована и страдала от одиночества.

Пурга забралась на вершину возвышенности, через которую перебралась вчера. Её взгляду открылась широкая равнина с пологими холмами, тянущаяся до курящихся дымом гор на западе. Когда-то это место затапливало великое Американское внутреннее море. Но сейчас море отступило, оставив после себя равнину, по которой были разбросаны широкие спокойные озёра и болота. Жизнь была повсюду. Гигантские крокодилы, словно морщинистые подводные лодки, курсировали по мелководным участкам, а у некоторых из них на спине катались птицы. Были там и стаи птиц, и птицеподобные пушистые птерозавры; некоторые из них строили огромные плоты, чтобы держать свои гнёзда в центре озёр, вдали от наземных хищников.

И везде, куда бы она ни смотрела, были динозавры.

Стада утконосых динозавров, анкилозавров и несколько групп медлительных, неуклюжих трицератопсов собрались вокруг открытой воды, толкая и задирая друг друга. У них под ногами бегали и прыгали лягушки и саламандры, ящерицы вроде игуан и гекконов и множество мелких зубастых динозавров. В воздухе хлопали крыльями и кричали птерозавры и птицы. У края леса можно было увидеть рапторов, которые преследовали или разглядывали толпящиеся стада.

Гадрозавры, или утконосые динозавры, были самыми обычными травоядными этой эры. Хотя они были крупнее, чем их последующие аналоги из числа млекопитающих вроде гну или других антилоп, они ходили на двух ногах, словно страусы-переростки, широко шагая и гордо подняв голову. Самцы следовали впереди, причудливо украшенные огромными гребнями, отрастающими у них на носу и лбу. Гребни действовали как естественные духовые инструменты, с помощью которых можно было взять такую же низкую ноту, как на нижнем регистре у фортепиано. Поэтому голоса утконосых динозавров мрачно гудели над туманной равниной.

На переднем плане через влажную равнину брело стадо огромных анатотитанов. Это был настоящий караван живой плоти. Эти огромные существа выглядели странно несоразмерными: у них были мощные задние лапы (каждая выше взрослого человека), но довольно тонкие передние, и они тянули за собой длинные жирные остроконечные хвосты. Воздух наполнился их звуками: бурчанием огромных животов этих травоядных и более низким гудением их голосов, лежащим большей частью в инфразвуковой области, за нижним пределом области восприятия уха любого из людей, когда животные подгоняли друг друга.

Анатотитаны собрались в зарослях саговников. Зрелые листья саговников были грубыми и колючими, но их прирост, защищённый короной более старых листьев, был зелёным и сочным. Поэтому анатотитаны поднялись на тяжёлые задние ноги и стали объедать молодой прирост. Когда их большие ноги опускались в папоротниковый подлесок, оттуда взмывали в воздух тучи насекомых. Армия титанов оставила саговники растоптанными и сломанными. Хотя анатотитаны распространяют семена, которые в будущем прорастут вдали от этих мест, растительности понадобится много времени, чтобы восстановиться после причинённого ими опустошения.

Шум стоял повсюду: мощное, похожее на ревун маяка, гудение утконосых динозавров, мычание панцирных динозавров, визгливые крики птиц, хлопанье кожистых крыльев огромных стай птерозавров. И среди всего этого звучал угрожающий, лишённый определённости рёв самки тираннозавра, верховного хищника этих мест: все эти животные обитали в границах её владений, и она давала знать об этом и им, и любому конкурирующему тираннозавру.

Человеку эта сцена могла бы показаться похожей на Африку. Но, хотя здесь были крупные травоядные, способные занять место антилоп, слонов, бегемотов и гну, а также хищники, которые охотились как львы, гепарды и гиены, эти животные приходились более близкими родственниками птицам, чем любому из млекопитающих. Когда они чистились, занимались брачными демонстрациями, сражались и гнездились, необычно быстрый темп их движений поддерживал богатый кислородом плотный воздух.

Более мелкие и подвижные динозавры, которые бегали или преследовали добычу в подлеске, выглядели нереальными существами: в человеческие времена уже не существовало никого похожего на этих двуногих бегунов. И в Африке двадцать первого века не было ни одного вида, похожего на двух анкилозавров, которые начали спариваться, поддерживая задние части своих тел с самой изысканной осторожностью.

Это был ландшафт, где господствовали великаны, среди которых Пурга была потерянным, беспомощным существом, крайне неуместным здесь. Но на западе Пурга разглядела участок более густого леса, который поднимался ступенями в сторону далёких вулканов.

Пурга бежала в неверном направлении и попала в этот морской край. Она была существом леса и земли; вот, куда ей следовало направиться. Но, чтобы добраться туда, ей следовало пересечь открытую равнину – и увернуться от всех этих громадных ног. Трепеща, она съехала вниз по песчаному берегу.

Но сейчас она заметила краем глаза осторожное движение среди низкорослых папоротников. Она бросилась в тень молодой араукарии и прижалась к земле.

Раптор. Он стоял неподвижно, как скала, и наблюдал за толчеёй анатотитанов. Это был дейноних, нечто вроде беспёрой и нелетающей птицы. Но он вёл себя тихо, словно охотящийся крокодил. Раптор обладал лишь слабым запахом – его кожа была не так богата железами, как у млекопитающих – но в воздухе повис сухой острый запах, едкость которого вызвала у Пурги ощущение опасности.

Он стоял очень близко к Пурге. Если бы этот хищник поймал Пургу, он, несомненно, убил бы её за секунду.

Над ней вверх по дереву карабкалась птица. У неё были ярко-синие перья, и на костях крыльев росли когти, а в клюве – зубы. Это существо было реликтом древних времён и принадлежало к числу архаичных связующих форм между птицами, крокодилами и динозаврами. Птица лезла наверх, чтобы накормить свой выводок жирных голосящих птенцов.

Она явно не видела раптора.

Но в данный момент раптор высматривал более крупную дичь.

Раптор следил за стадом анатотитанов ясными глазами, похожими на ястребиные, и единственное, что он определял для себя – кто из этих колоссальных травоядных мог бы стать его добычей. Если нужно, он смог бы вспугнуть стадо и найти ту особь, которая отойдёт от остальных достаточно далеко и из-за этого станет уязвимой.

Но это оказалось не нужно.

Один из взрослых титанов отставал от остальных. Эта устало шагавшая самка прожила на свете уже более семидесяти лет. Её рост продолжался на протяжении всей жизни, и теперь она была самой крупной в стаде и фактически одной из самых крупных особей своего вида, которые когда-либо жили. И сейчас она опустила тяжёлую голову в пенистую воду мелкого водоёма.

Раптор начал неуклонно и тихо подкрадываться к старому титану. Пурга сжалась в своём укрытии под араукарией.

Раптор был три метра ростом, компактный, проворный, со стройными ногами, приспособленными к бегу на большой скорости, и с длинным упругим хвостом для равновесия. У него было по одному огромному когтю на каждой задней конечности; когда хищник ходил, его пальцы поднимали когти и он не цеплялся ими за землю.

Раптор был не слишком умён. У него был маленький мозг – не больше, чем у курицы или цесарки. И это был одиночный охотник; он был недостаточно умён, чтобы охотиться стаей. Но этого и не требовалось.

Огромный анатотитан всё ещё понятия не имел о том, в какой опасности он находится.

Раптор вырвался из укрытия. Он кувыркнулся в воздухе, и его покрытые коркой грязи задние когти грозно мелькнули в воздухе.

Удары были нанесены точно.

Хлынула кровь. Взревев, анатотитан попытался отпрянуть от воды. Но чёрные внутренности титана выскользнули из обширных глубоких ран на брюхе, и от них пошёл пар. В конце концов, она наступила в скользкую массу передней лапой. С громоподобным звуком она поскользнулась и упала на грудь. А потом сведённые судорогой большие задние ноги отказали, и её огромная тяжёлая туша завалилась набок.

Один за другим анатотитаны оглядывались назад и издавали мрачное мычание; этот низкочастотный звук заставил дрожать землю под ногами Пурги. Но стадо уже уходило.

Раптор, быстро и глубоко дыша, ждал, пока титан ослабеет.

Динозавры впервые появились более ста пятидесяти миллионов лет назад, во времена жаркого и сухого климата, который больше благоприятствовал рептилиям, чем млекопитающим. В те времена материки были объединены в общую обширную сушу Пангеи, поэтому динозавры смогли расселиться по всей планете. С тех пор материки раскололись и закружились в своём танце, и климатические зоны планеты начали смещаться. И в ответ на это динозавры эволюционировали.

Динозавры были другими.

Они охотились не так, как убийцы-млекопитающие более поздних эпох. Их холодная кровь означала, что они вряд ли могли поддерживать высокую скорость на большой дистанции; они никогда не смогли бы стать выносливыми охотниками, преследующими свою добычу как волки. Но у них были универсальные сердца, способные качать кровь под высоким давлением. И в устройстве их тел было много общего с птицами: кости шеи и туловища этого хищника были пронизаны системой трубочек, которая прокачивала воздух через его лёгкие, и ткани могли снабжаться кислородом с огромной скоростью. Он был способен на короткие скоростные броски и мог вкладывать много энергии в свою атаку.

Охоты динозавров были событиями, состоящими из спокойствия, засады, тишины и неподвижности, которые прерывались краткими взрывами дикой ярости.

Млекопитающие были неплохим достижением эволюции, если сравнивать их с динозаврами. Итог своего собственного пути эволюции продолжительностью в десятки миллионов лет, Пурга была прекрасно приспособлена к нише, в которой она вела свою жизнь. Но простые факты, касающиеся цены этой энергии, держали млекопитающих взаперти в самых презираемых уголках мира динозавров. В целом динозавр-убийца использовал энергию лучше, чем млекопитающие: этот хищник мог бегать, как газель, но отдыхал, как ящерица. Именно эта комбинация эффективности использования энергии и эффективности убийства так долго обеспечивала динозаврам превосходство.

Возможно, этот хищник был чем-то вроде огромной свирепой птицы. Или чем-то вроде сильно улучшенного крокодила. Но он наверняка не был похож на этих животных. Он был чем-то невиданным для Земли эпохи человека, чем-то, что никогда не попадалось на глаза ни одному человеку.

Он был динозавром.

Этот раптор предпочитал убивать, выскакивая из укрытия и атакуя свою добычу, нанося раны, которые были ужасными, но зачастую не смертельными. Добыча может спасаться бегством, но её можно ослабить, нанеся ей раны в ноги и бока – или повредив сухожилия – и результатом этого будут шок и потеря крови. Раптор совсем не чистил зубов – его дыхание отвратительно смердело – поэтому его укус вносил в рану множество бактерий. Раптор следовал за жертвой, возможно, нападая на неё снова, возможно, ориентируясь по запаху вонючих инфицированных ран, пока слабость не свалит добычу с ног.

Сегодня этому раптору сопутствовала удача: он свалил свою жертву с одного удара. Всё, что теперь ему нужно было делать – ждать, пока титан ослабеет достаточно, чтобы не причинить хищнику вреда. Он мог даже воспользоваться своей добычей, пока та ещё была жива.

Раптор не стал бы заморачиваться на такую мелкую рыбёшку, как Пурга, если его ждала такая обильная трапеза.

Двигаясь внимательно и осторожно, Пурга покинула своё укрытие среди папоротника и помчалась через поросшую жёстким кустарником пойму, и полосу опустошения, оставленную стадом анатотитанов, пока не достигла безопасного места среди деревьев.

 

Впервые за четыре миллиарда лет жар Солнца коснулся Хвоста Дьявола. Хрупкие ледяные скульптуры, которые были старше Земли, быстро исчезли навсегда.

Газы выкипали через трещины в коре. Вскоре вокруг кометы собралось сияющее облако пыли и газа размером с Луну. Солнечный ветер из света и испускаемых звездой частиц вытянул потоки газа и пыли за падающим ядром кометы в виде хвостов длиной в миллионы километров. Хвосты-близнецы были чрезвычайно разрежёнными, но на них попал свет, и они засияли.

Непонимающие глаза обитателей Земли впервые различили приближающуюся комету.

Выплёвывая вещество и вращаясь, всё более и более энергично испуская струи газов из своего тёмного ядра, Хвост Дьявола приближался.

 

III

Подходил к концу ещё один долгий и жаркий день мелового периода.

Пурга спала весь день, и её новая семья свернулась вокруг неё. Она спала, даже когда её сосали детёныши. Аккуратный пол норы был устлан мягкой шерстью приматов – и она пахла, конечно же, самой Пургой, её новым брачным партнёром и тремя детёнышами, которые наполовину были ею самой.

Партнёр Пурги не называл себя никак, и Пурга тоже не давала ему имени, как и самой себе. Но, если бы она захотела это сделать – в знак того, что он никогда не смог бы стать первым в её жизни – она смогла бы назвать его Вторым.

Пурга спала и видела сны. У приматов уже был довольно крупный и достаточно сложный мозг, который нуждался в упорядочении информации путём её переосмысления. Поэтому она видела сны о тепле и темноте, о сверкающих когтях и зубах, и о своей собственной матери, которая в её воспоминаниях осталась такой огромной.

Пурга, как и все млекопитающие, была теплокровной.

Все процессы обмена веществ у животных основаны на медленном сжигании клетками пищи в кислороде. Первые животные, которые колонизировали сушу – задыхающиеся рыбы, выгнанные из пересыхающих ручьёв, использующие плавательные пузыри в качестве примитивных лёгких – должны были полагаться на механизмы обмена веществ, предназначенные для плавания. У этих первых путешественников по суше огонёк обмена веществ едва теплился. Тем не менее, их эпохальный шаг на сушу оказался успешным; и сейчас и в будущем все животные – млекопитающие, динозавры, крокодилы и птицы, даже змеи и киты – станут использовать варианты одного и того же древнего плана строения тела четвероногого существа с четырьмя конечностями, позвоночником, рёбрами и пальцами.

Но примерно за двести миллионов лет до рождения Пурги некоторые животные начали совершенствовать новый тип обмена веществ. Они были хищниками, и естественный отбор заставил их гораздо интенсивнее сжигать пищу ради более удачной погони за добычей.

Это означало полную перестройку исходного проекта. Этим амбициозным хищникам требовались большее количество пищи, более высокий темп пищеварения, более эффективная система избавления от отходов. Всё это повысило темп их обмена веществ во время отдыха, и им пришлось увеличить размер органов, выделяющих тепло – сердца, почек, печени, и мозга. Ускорилась даже работа их клеток. И в итоге установилась новая и стабильно высокая температура тела.

Новые теплокровные тела получили одно незапланированное преимущество. Холоднокровные существа всецело полагалась на получение тепла из окружающей среды. А теплокровные в этом не нуждались. Они могли максимально эффективно действовать и в ночной прохладе, когда холоднокровные были вынуждены находиться в покое, и в сильную жару, когда холоднокровные должны были прятаться. Они даже могли охотиться на холоднокровных – лягушек, мелких рептилий, насекомых – в такое время, как рассвет и сумерки, когда эти медлительные существа были уязвимыми.

Но они не могли сбросить динозавров с их тронов; причиной тому была высочайшая эффективность использования энергии у динозавров.

Сны Пурги нарушались громким топотом динозавров, когда они занимались своими непостижимыми делами в дневном мире наверху. Земля дрожала, словно во время землетрясения, и от стен норы отваливались кусочки, которые падали вокруг дремлющей семьи. Мир словно наполнялся шагающими небоскрёбами.

Но с этим ничего нельзя было поделать. Для Пурги динозавры были силой природы, которой невозможно было управлять, вроде погоды. В этом огромном опасном мире нора была домом. Толстый слой земли защищал приматов от дневной жары и оберегал пока ещё голых детёнышей от холода ночи: сама земля была защитой Пурги от динозавровой «погоды».

И всё же на задворках её недалёкого ума стояла крошечная часовенка памяти, напоминание о том, что это не первый её дом, не первая семья – неясное предупреждение о том, что она так же легко может потерять всё это – в другое мгновение яркого света и сверкнувших когтей и зубов.

 

Когда Земля повернулась, воздух остыл, а динозавры снова впали в ночное оцепенение, земля у их ног зашевелилась. Появились ночные существа: насекомые, амфибии и… множество, великое множество обитающих в норах млекопитающих, словно приливная волна потока миниатюрной жизни под колонноподобными ногами динозавров.

Этой ночью Пурга и её новый брачный партнёр путешествовали вместе. Пурга, которая была чуть старше и опытнее, следовала впереди. В нескольких сантиметрах друг от друга, осторожно замирая и двигаясь вновь, они преодолели путь вниз по небольшому склону – к озеру.

Обычно они не искали пищу вместе. Но стояла сухая погода, и их главной задачей был поиск водопоя.

Эта часть Америки переживала эпохальную засуху. Остаток древнего внутреннего моря представлял собой огромный протяжённый участок заболоченных земель, заполнившийся новыми отложениями со Скалистых гор на западе – с молодых гор, которые разрушались почти так же быстро, как и рождались. И в это время относительной засухи любой постоянный источник воды манил к себе животных – и больших, и маленьких.

Поэтому по берегам озера толпились динозавры.

Здесь было стадо трицератопсов, трёхрогих великанов с огромными костяными воротниками, покрывающими область их плеч. Они походили на тяжеловооружённых носорогов, которые дремали, выстроившись прерывистыми кругами; устрашающие рога взрослых особей торчали наружу, чтобы держать на расстоянии любого голодного ночного агрессора.

Здесь было много утконосых гадрозавров. Стада собрались вокруг этого мелководного озера изумительным ярко окрашенным ковром, и Пурга и Второй вынуждены были красться сквозь леса их больших неподвижных ног, словно потерявшись в парке огромных скульптур. Даже сейчас, когда утконосые дремали, их непроизвольный храп звучал как какофония из низкого печального уханья, гудения и вскриков; их звуки напоминали сигналы кораблей, попавших в полосу тумана.

Наконец, Пурга и Второй добрались до края озера. Вода отступила, и им пришлось пересечь пространство каменистой, наполовину высохшей грязи, бывшей дном водоёма и покрытой слизью и листьями зелёных растений. В пугающем недвижном свете Пурга быстро пила; её глаза были широко раскрыты, а вибриссы подёргивались.

Утолив жажду, приматы разделились. Второй занялся изучением следов на пляже у мелководья, разыскивая небольшие кучки свёрнутых колбасок песка, которые отмечали собой присутствие червя.

Пурга поднялась по пляжу к краю кустарника, следуя за более привлекательным запахом.

Вскоре она нашла источник вони – рыбу. Она лежала среди кучи рыжевато-бурых листьев папоротника, её труп сморщился под серебристой кожей. Каким-то образом оказавшаяся далеко от воды, она была уже много часов как мертва. Когда Пурга ткнулась в кожу рыбы, та лопнула, испуская сильное и омерзительное зловоние – и ещё высвободив копошащуюся массу призрачно-бледных личинок мух. Пурга сунула лапки в труп. Вскоре она уже запихивала мушиных личинок себе в рот; солоноватые вкусняшки лопались, сжатые её зубами, выпуская восхитительные соки своих тел.

Но вдруг появилась другая рыба, пролетевшая над её головой и упавшая дальше в кусты. Испуганная, она прижалась к земле, и лишь вибриссы продолжали подрагивать.

Динозавриха неподвижно стояла на мелководье. Она была высокой, держала тело на вытянутых ногах и была примерно девять метров в высоту, с челюстями, похожими на крокодильи, и с большим пурпурно-красным парусом на спине. Её зубы были загнуты, а передние лапы снабжены когтями, которые выглядели как большие лезвия длиной тридцать сантиметров. Внезапно она погрузила когти в воду, разбив мерцающую поверхность на тысячи искр. Вверх взлетела, извиваясь и корчась, горсть серебристых рыбок, а динозавриха ловко подхватила многих из них прямо в воздухе своими длинными челюстями.

Это был зухомим, специализированный охотник на рыбу. Её вид был относительно недавним мигрантом из Африки, проделавшим путешествие по мостам суши, которые время от времени соединяли континенты. Она добывала рыбу в воде, словно медведь. Она могла ловить свою добычу когтями, или черпала её из воды крокодильими челюстями, полагаясь при этом на крючковатые зубы. Она охотилась ночью, когда многие из существ её размера засыпали, потому что сейчас было время, когда рыба, убаюканная меркнущим светом дня, плавала ближе к поверхности и подходила к берегам, чтобы подкормиться.

В нескольких метрах за ней следовал второй зухомим. Это был самец: как и многие другие плотоядные динозавры, зухомимы путешествовали брачными парами.

Самка зухомима вновь взмахнула когтями, и рыбы дождём посыпались на сухой берег, где бились совсем недолго: удушье быстро гасило искру их сознания. Но самка зухомима не обращала внимания на такую лёгкую добычу, явно предпочитая игру, в которую превратилась охота.

Наблюдающий дейнозух был солидарен с ней.

Дейнозух был гигантским крокодилом. Рептилия плавно двигалась в водах озера, почти бесшумно, скрытая от чужих глаз тонким покровом водяного папоротника, плававшего по поверхности. Её прозрачные веки скользили по жёлтым глазам, смахивая с них крошечные зелёные листочки.

Это была самка дейнозуха возрастом шестьдесят лет и длиной двенадцать метров; многие из её потомков уже сами превратились в охотников. Такое время, как сейчас – время засухи, время, когда животные приходят и собираются у воды, теряя из-за жажды часть свойственной им осторожности – было временем большого куша для крокодилов, временем лёгкой добычи. Но дейнозух был существом, способным одолеть тираннозавра; она редко оставалась голодной, какая бы ни была погода.

Крокодилы уже были древними существами: они происходили от двуногих охотников, живших примерно за сто пятьдесят миллионов лет до этого времени. Они были в высшей степени успешными существами, господствуя в небольших реках и озёрах на всем пространстве Северной Америки и за её пределами. Они принадлежали к числу тех немногих животных мелового периода, которым доводилось умирать от старости. И они доживут до времени людей и надолго переживут его.

Прекрасно приспособленные ноздри самки дейнозуха могли чуять движения пары зухомимов на краю озера. Нужный момент настал. Она один раз взмахнула могучим хвостом.

Пурга увидела нечто вроде взрыва на краю озера. Птерозавры и птицы взлетели с плавучих гнёзд, издавая возмущённое горловое карканье. Самец зухомима едва успел повернуть свою морду, не выражавшую никаких эмоций, когда челюсти крокодилицы сомкнулись вокруг одной из его больших задних ног. Крокодилица дёрнула назад, заставив зухомима шлёпнуться в грязь, ломая свой великолепный гребень. Зухомим кричал и сопротивлялся, пробуя задействовать в драке свои длинные окровавленные когти. Но крокодилица скользнула обратно в воду, утаскивая зухомима с собой.

Примерно через минуту после того, как появилась самка дейнозуха, буря, вызванная на поверхности воды её движением, успокоилась. Самка зухомима выглядела потрясённой своей внезапной потерей. Она патрулировала край воды, издавая печальные крики.

Крокодил был нечистоплотным убийцей. После него прибрежная грязь осталась испачканной впитавшейся кровью и усеянной останками зухомима, среди которых были длинные поблёскивающие внутренности, куски разорванной плоти и даже разодранная голова с неподвижно застывшим глазом. Первыми среди падальщиков на сцене появилась стайка мелких проворных рапторов; они выскочили из подлеска и прыгали, скакали, вертелись волчком, набрасывались друг на друга, словно кикбоксёры, пока боролись за сочные ошмётки плоти.

Вскоре к ним присоединились шумно хлопающие крыльями птерозавры. Они приземлились в грязь и неуклюже бродили по ней, потому что ноги и локти у них были вывернуты, как у летучей мыши. У них были длинные головы и узкие клювы, вооружённые острыми зубами. Клювы глубоко вонзались в останки зухомима. По мере того, как пир привлекал всё больше и больше птерозавров, небо потемнело от их зловещих крыльев. Один птерозавр сел на землю особенно близко к двум ищущим корм приматам.

Пурга видела его приближение. Второй не видел.

Единственным предупреждением для него стала сильная волна воздуха – мелькнули огромные, покрытые шерстью крылья, взмахи которых заслоняли небо над ним. Затем с неба протянулись когтистые лапы и поймали его, словно в клетку.

Всё было кончено ещё до того, как Второй понял, что произошло. Из уютного мира звуков земли он взмыл в тишину, нарушаемую лишь шелестом огромных машущих крыльев птерозавра, натянутых шёлковыми нитями его мускулов, похожих на провода, и ещё шумом ветра. Он взглянул на землю, тёмно-зелёную и усеянную поблёскивающими голубыми водоёмами, которая уходила вниз под ним. А затем ему открылся великолепный вид на юго-востоке, где находилась комета. Голова кометы выглядела, словно огромный фонарь неземного вида, висящий над участком моря, вдававшимся в сушу из Мексиканского залива.

Второй страстно желал лишь выбраться из этой клетки чешуйчатой плоти, вернуться обратно на землю и в свою нору. Он дёргался в когтях, которые удерживали его, и пробовал укусить плоть; но чешуи огромного существа не поддавались его маленьким зубам.

И птерозавр сжимал маленького примата, пока его рёбра не хрустнули.

 

Птерозавр принадлежал к семейству аждархид. Это была самка размером с дельтаплан. Её массивная беззубая голова, снабжённая остроконечным треугольным клювом спереди и гребнем сложной формы сзади, обладала формой, отвечающей требованиям аэродинамики. Полые кости и пористый череп сделали её необыкновенно лёгкой, а её тело было крошечным. Она состояла лишь из крыльев и головы и напоминала эскиз Леонардо да Винчи.

Лонжероном каждого крыла птерозавра был один огромный палец. Остальные три пальца образовали маленькую зацепку в середине переднего края. Крыло поддерживалось в натянутом положении её задними лапами. Поскольку все их четыре конечности были задействованы в управлении аэродинамическими поверхностями, родственники аждархид никогда не могли превращаться, подобно птицам, в бегающие или водные формы. Но птерозавры были удивительно успешными существами. Наряду с птицами и летучими мышами они были одной из всего лишь трёх групп позвоночных животных, которые овладели настоящим полётом – и в этом они были первыми. На данный момент птерозавры царили в небесах Земли уже более ста пятидесяти миллионов лет.

Самка аждархида умела выхватывать рыбу из мелкой воды, но большую часть своей жизни она провела в роли падальщика. Она редко ловила живых млекопитающих. Но Второй – который был поглощён пожиранием червя, вытащенного из песка – не понял, насколько видимым сделал его яркий свет кометы. Он был не единственным животным, чьи ритмы и инстинкты были нарушены новым светом в небе. Он был лёгкой добычей.

Второй лежал неподвижно, охваченный болью, и его обдувал холодный воздух.

Ему были видны большие растянутые крылья наверху, свет кометы, просвечивающий голубым сквозь прозрачную кожу. На ней копошились крошечные существа: крыло птерозавра было огромным пространством почти безволосой кожи, пронизанной кровеносными сосудами – превосходная приманка для паразитических насекомых. Каждый квадратный сантиметр поверхности крыла птерозавра находился под контролем лежащего под ним слоя мускульной ткани, позволяющего аждархиду управлять собственной аэродинамикой с изящной точностью; в искусстве планирующего полёта её тело превосходило всё, что будет сделано человеческими руками.

Самка аждархида накренилась, чтобы не испачкаться в вулканическом облаке, которое висело над молодыми горами. Для её тонких крыльев попасть в такой грязный воздух было бы гибельным. Она обладала огромным опытом в выявлении восходящих струй тёплого воздуха – отмеченных кучевыми облаками или поднимающихся над обращёнными к солнцу склонами холмов – которые она умела использовать в качестве дарового лифта. Для неё мир представлял собой трёхмерную сеть из невидимых конвейерных лент, которые могли перенести её в любое место, куда ей захочется попасть.

Гнездо самки аждархида располагалось в предгорьях Скалистых гор, выше линии произрастания деревьев. Крутая стена молодой скалы высилась над заляпанным гуано выступом, усыпанным яичными скорлупками, костями и клювами. Птенцы шумно бродили по этой ограниченной области, разбрасывая осколки яичных скорлупок, из которых они появились на свет за несколько недель до этого. Их было трое; они уже сожрали четвёртого в выводке – самого слабого из всех.

Родительница задействовала костную шпору на своём запястье, которая изменила форму крыловой перепонки: словно аэродинамические тормоза, она позволила ей замедлить движение без остановки. Она зависла в метре над выступом и опустилась на задние лапы. Убрав тонкие крыловые перепонки и сложив летательные пальцы крест-накрест за спиной, она пошла вперёд; её колени выгнулись наружу, а локти согнулись.

Второй упал и ударился об голую скалу. Он бросил взгляд на улетающую взрослую самку аждархида, которая взмахивала крыльями. Он поцарапал скалу, но та была слишком твёрдой, чтобы в неё можно было зарыться.

А маленькие монстры обступили его со всех сторон, сине-чёрные в свете кометы. Питаясь богатыми белком кусками рыбы и мяса, которые приносили их родители, птенцы быстро росли. Но их крылья всё ещё были неразвитыми, а тела и головы – относительно крупными. Они напоминали миниатюрных динозавров.

Первый клюв ущипнул заднюю лапу Второго, почти игриво. Запах собственной крови вызвал у него внезапное воспоминание о норе и заставил испытать своего рода сожаление. Он ощерил зубы. Голодные птенцы плотно обступили его. Всё закончилось в один миг: его тёплое тело было разорвано на куски.

А сейчас нечто двигалось в высоте над матерью-аждархидом. Она повернула свою лёгкую, словно эскиз, голову, чтобы посмотреть вверх. Иерархия хищников, сложившаяся в богатом кислородом воздухе под небосводом мелового периода, была такой же дикой, как на земле. Но, увидев необъятную широко раскинувшуюся тень, скользящую по подсвеченному кометой небу над самым нижним слоем облаков, она поняла, что никакой опасности не было.

Это было всего лишь воздушный кит.

Самым крупным летающим животным, когда-либо открытым человечеством, был род аждархид, который окрестили кетцалькоатлем. Размах его крыльев достигал пятнадцати метров и вчетверо превышал таковой у самых больших птиц, кондоров; он был похож на лёгкий самолёт.

Но величайший из птерозавров превышал его по величине на целый порядок.

Огромные и нежные крылья воздушного кита насчитывали сто метров в поперечнике. Его кости были удивительно лёгкими и почти нематериальными, словно эскиз, а их внутренность состояла из распорок и пустот. Его рот представлял собой обширную прозрачную пещеру. Основную опасность для него представлял перегрев на прямом солнечном свету верхних слоёв воздуха, но его тело обладало множеством механизмов, чтобы компенсировать его, в том числе способностью изменять ток крови в своих огромных крыльях, и воздушными мешками, размещёнными в его теле, которые позволяли отводить тепло от внутренних органов.

Он вёл свою жизнь в том разреженном верхнем слое воздуха, который называется стратосфера – выше гор, выше многих облаков. Но даже так далеко от земли существовала жизнь: мельчайший эфирный планктон из унесённых ветром насекомых и пауков. Иногда в это вышнее царство ветер пригонял брачные рои мошек, и даже саранчу. Это было тонкое лакомство для кита, и он раз за разом черпал его своим объёмистым ртом.

Далеко внизу, если бы ему захотелось посмотреть на это, воздушный кит мог бы увидеть краем глаза маленькую драму Второго, птенцов аждархида, и самого птерозавра. Но с такой высоты эти события, такие далёкие, мало кого интересовали. Глядя вниз из своих воздушных владений, кит мог видеть кривизну поверхности Земли: яркую голубую полосу более плотного воздуха, которая отмечала горизонт, и мерцание моря в свете кометы. Небо над ним выцветало до фиолетового оттенка в зените. Он поднялся настолько высоко, что здесь было слишком мало воздуха, чтобы сколько-нибудь заметно рассеивать свет; несмотря на яркий свет, ему были видны звёзды.

Воздушный кит мог облететь вокруг земного шара, следуя за стратосферными ветрами и разыскивая восходящие токи воздуха, ни разу не коснувшись земли. Его вид образовывал разреженную популяцию – воздушный планктон не мог поддерживать жизнь слишком большому числу особей – но они были рассеяны над всей поверхностью планеты. Три или четыре раза в своей жизни он спаривался, привлечённый на высочайшие горные пики планеты врождёнными внутренними часами, которые приводились в действие движением солнца. Спаривание было формальным и неинтересным действом; такие огромные и хрупкие существа не могли позволить себе такие брачные демонстрации и ритуалы ухаживания, какие были в ходу у более приземлённых видов. Однако иногда древние инстинкты просыпались. Могли завязываться поединки, часто свирепые, почти всегда смертельные, и когда это случалось, огромные хрупкие тела дождём падали с небес, сбивая с толку наземных падальщиков.

Кит был конечным продуктом грубого эволюционного состязания, нацеленного главным образом на снижение веса; всё, что было довеском к необходимому, отметалось естественным отбором в ряду поколений, или усыхало до незначительных размеров. И поскольку здесь, в прохладной стратосфере, не происходило ничего особенного, среди этих уменьшенных органов оказался также мозг кита. В своё время этот кит был самым впечатляющим, но одновременно одним из самых глупых представителей великого семейства; его мозг, хотя и представлял собой прекрасный центр управления его сложными полётными системами, был лишь немногим больше, чем просто органическая счётная машина. Так что великолепный вид, раскинувшийся перед глазами астронавта, не значил для него ровным счётом ничего.

Лишь тёплый и насыщенный кислородом воздух позднего мелового периода позволял таким огромным и хрупким существам вырваться из тисков гравитации, и банк генов вроде птерозавровых, способный предоставить сырьё для подобных эволюционных экспериментов, не появится больше никогда. Никогда больше ни одно живое существо не займёт эту специфическую экологическую нишу, и в будущем насекомые, унесённые ветром, будут летать по воздуху по всему миру.

А люди-палеонтологи, собирая облик этой далёкой эры по кусочкам из фрагментов костей и окаменелых растений, мало что узнали бы об этих настоящих гигантах. Большая часть обнаруженных костей птерозавров принадлежала бы морским и приозёрным видам, потому что в таких местах окаменелости сохраняются легче всего. По сравнению с ними существа, которые властвовали на вершине мира, в высокогорных районах и на вершинах гор, оставили мало следов, потому что их местообитания были подвержены безжалостному поднятию суши и эрозии. Гималаев, самых высоких гор эры человека, в меловой период просто не существовало.

Летопись окаменелостей была фрагментарной и избирательной. На протяжении всего этого времени появлялись чудовища и чудеса, о существовании которых ни один человек никогда и ничего не узнает – вроде этих огромных летунов.

Легчайшим движением своих огромных вытянутых пальцев передних конечностей кит заложил вираж и подплыл к особенно богатому пласту воздушного планктона.

 

Для Пурги жестокая ночь ещё не кончилась.

Несмотря на потерю Второго, она продолжила искать пищу. Выбора просто не было. Смерть была обычным делом; жизнь продолжалась. Времени на печаль просто не оставалось.

Но, когда она вернулась к своей норе, навстречу ей из темноты вынырнула маленькая узкая мордочка с подёргивающимся подвижным носом, ясными чёрными глазами и дрожащими вибриссами: один из представителей её вида, другой самец.

Она зашипела и отстранилась от входа в нору. Она ощущала запах крови. Крови своих детёнышей.

Это случилось снова. Без колебаний Пурга бросилась на самца. Но он был жирным и сильным – очевидно, он умело искал пищу – и он легко оттеснил её.

В отчаянии она выбежала навстречу опасному рассвету, где уже начали шевелиться громадные динозавры, а воздух резонировал от первых далёких криков гадрозавров. Она добежала до старого папоротника, который знала, близ корней которого земля была рыхлой и сыпучей. Она быстро закопалась, не обращая внимания на влажных и копошащихся червей и жуков. Оказавшись в безопасности в своём земляном коконе, она легла, дрожа и пытаясь выбросить из головы страшный запах крови своих детёнышей.

Странный самец, обнаружив запаховые метки Пурги – запах плодовитой самки – проследовал по ним до её норы, тщательно покрывая её метки своими собственными, чтобы скрыть её от любых других самцов.

Когда он влез в нору, детёныши окружили чужака, ощущаемый им запах того-же-самого-вида подавил предупреждающую ауру не-моей-семьи. По запаху следов шерсти и экскрементов он ощущал, здесь живёт здоровая, плодовитая самка. Ему была нужна самка, но не её детёныши. Они не пахли им самим; у них не было с ним ничего общего. Без них у самки будет намного больше стимулов вырастить выводок, который будет у неё от него.

Для самца всё это было совершенно логичным. Два более крупных детёныша ощупывали ртами его живот в поисках молока, даже когда самец уже пожирал их младшую сестру.

Следующей ночью самец вновь нашёл её по пахучему следу. Он всё ещё вонял её мёртвыми детёнышами, утраченной частью её самой. Она жестоко отогнала его.

Прошло ещё две ночи, прежде чем она приняла его ухаживания. Вскоре её тело начнёт растить его потомство.

Было трудно.

Но такова жизнь.

Пурга вряд ли утешилась бы, если бы узнала, что этот дикий пейзаж, поглотивший два её выводка, вскоре будет переполнен волнами страдания и смерти, которые затмят всё, что ей когда-либо пришлось вынести.

 

IV

Теперь Земля уже была внутри раздувающегося газопылевого облака кометы, разреженного облака газов, которое непосредственно окружало ядро.

По всей ночной стороне Земли можно было увидеть хвост, вытянувшийся в направлении от солнца. Всё выглядело так, словно планета плыла в искрящемся тоннеле. Небо сверкало от метеоров, крошечных частиц кометы, падающих без всяких последствий в верхние слои атмосферы и устраивающих световое шоу для случайных взглядов ничем не обеспокоенных динозавров.

Но ядро кометы было крупнее любого метеора. Оно летело на космической скорости, преодолевая по двадцать километров в секунду, и уже пересекло орбиту Луны.

Оттуда ему требовалось всего лишь пять часов, чтобы достичь Земли.

Всю ночь напролёт птицы и птерозавры выражали голосами своё замешательство; днём они резко умолкли из-за истощения. Новому огню в небе не нашлось места в их нервных программах, и их тревога достигла уже глубинного клеточного уровня. В мелководных морях бесконечный свет также тревожил планктон и более крупных существ вроде крабов и креветок; циничные охотники рифов питались хорошо.

Лишь большие динозавры оставались невозмутимыми. Свет кометы не вызвал никаких изменений в температуре воздуха, поэтому, когда наступила настоящая ночь, они впали в обычное для них вялое состояние. В последнюю ночь своего царствования, продолжавшегося почти двести миллионов лет, правители Земли спали спокойно.

 

Если бы не яйца тираннозавра, молодой гиганотозавр заметил бы потревоженного троодона ещё раньше. Он тихо искал добычу среди зелёных теней с подветренной стороны гор. Его имя означало Гигант.

Лес здесь был редкий; его образовывали араукарии с веретенообразными кронами и древовидные папоротники, растущие там и тут на земле, усеянной камнями вулканического происхождения. Всё вокруг было неподвижным. Все, кто мог спрятаться, уже спрятались; прочие залегли и не двигались, надеясь, что тень смерти минует их.

Он подошёл к куче мха и лишайника. На первый взгляд она была похожа на кучу мусора, случайно наваленную ветром или проходящими мимо животными. Но Гигант распознал характерные царапины, давнишний запах пожирателя мяса.

Это было гнездо.

Урча от предвкушения, он опустился на гнездо и начал разрушать его короткими передними лапами. Когда показались яйца, Гигант с хирургической точностью воткнул свой когтистый большой палец в вершину самого крупного из них. Он вытянул зародыша головой вперёд. Когда на нём обсохли слизь и желток, а аляповатые цвета стали ярче, Гигант увидел, как птенец слегка корчится, и даже увидел, как бьётся его крошечное сердце.

Подобно тому, как зародыши шимпанзе, горилл и людей самым неприятным образом напоминали друг друга, зародыши динозавров тоже выглядели похожими. Невозможно было узнать, что этот птенец вырос бы в самку тираннозавра. Слепой, глухой и незрелый, эмбрион-самка боролся, пытаясь открыть рот, смутно представляя себе массивные обводы тела матери, которая будет её кормить. Гигант бросил эмбрион себе в пасть и проглотил, не жуя. Жизнь птенца закончилась в разрушительной кислотной тьме.

Это не имело значения. Даже если бы ни один хищник не пришёл сюда, яйцо, в котором она развивалась, было бы уничтожено ещё до того, как она вылупится, ещё более страшным чудовищем, чем гиганотозавр.

Гигант происходил от южноамериканских предков, которые перебрались сюда по временному сухопутному мосту за тысячу лет до этого.

В мире медленно разделяющихся островных континентов фауна динозавров стала разнообразной. В Африке существовали гигантские травоядные архаичного облика с длинной шеей и существа, похожие на бегемотов, с толстыми коротконогими телами, а на их больших пальцах росли огромные когти. В Азии существовали мелкие, быстро бегающие рогатые динозавры с мордами, похожими на клюв попугая. А в Южной Америке на крупных зауроподов охотились гигантские стайные хищники; там всё напоминало возврат к более ранним временам, к эпохе существования Пангеи. В эволюционном смысле гиганотозавры притупили свои зубы, охотясь на огромных южноамериканских титанозавров.

Гигант был неполовозрелым самцом, однако он уже превосходил по весу всех самых крупных плотоядных животных своей эпохи. Голова Гиганта по отношению к размерам его тела была больше, чем у тираннозавра, но его мозг всё же был меньше. Гиганотозавры были не такими проворными, не такими быстрыми, не такими сметливыми; у них было больше общего с древними аллозаврами, приспособившимися убивать зубами и передними лапами, тогда как тираннозавры, у которых вся эволюционная энергия ушла в огромные головы, специализировались на нанесении обширных укусов, словно акулы. И если тираннозавры были одиночными охотниками-засадчиками, то гиганотозавры были стайными животными. Чтобы добыть зауропода длиной пятьдесят метров, весящего сотню тонн, вам нужны не столько ум, сколько грубая сила, элементарные навыки работы в команде, и ещё своего рода безрассудная ярость.

Но, перебравшись по тому сухопутному перешейку в новую страну, гиганотозаврам пришлось противостоять установленным порядкам местных хищников. Захватчики быстро поняли, что им не удастся захватить эту часть мира, если они не устроят вначале кровавый переворот среди правящих здесь плотоядных.

Именно поэтому молодой самец гиганотозавра жевал скользких эмбрионов тираннозавра. Гигант решительно взламывал одно яйцо за другим. Заботливо построенное гнездо превратилось в мешанину из разбитых яиц, разбросанного мха и разорванных на куски птенцов. Гигант хорошо поел, а потом издал клич вызова.

Это можно было бы назвать сменой власти. Тираннозавриха была верховным хищником, хозяйкой земель на сотни километров вокруг, словно вся сложная экосистема была обширной фермой, работающей только на неё. Виды, бывшие в роли добычи, как бы соглашались с присутствием огромного существа, которое жило среди них: благодаря своей броне, оружию или стратегиям избегания каждый из преследуемых видов достиг состояния, когда его потери из-за хищников не представляли угрозы для продолжительного существования стада.

Но в это время всё могло бы измениться. Удар, который наносят голодные захватчики, встряхнул бы все звенья пищевой цепи, затронув и крупных, и мелких существ, прежде чем сможет установиться новое равновесие. И видам, оказавшимся в роли добычи, потребуется ещё больше времени, чтобы выработать новые приёмы поведения, или даже приобрести в процессе эволюции новые формы взаимодействия с хищником, или же защиты, чтобы жить по соседству с гиганотозаврами.

Но ничего этого не случится. У клана гиганотозавров не будет времени, чтобы насладиться своим триумфом. Ведь осталось лишь несколько часов.

Разрушив гнездо, Гигант уже успел далеко уйти. Он ещё был голоден – впрочем, как всегда.

Ему удалось учуять запах гниения в неподвижном туманном воздухе. Умер кто-то огромный: возможно, это лёгкая добыча. Он пролез сквозь заросли древовидных папоротников и выбрался на другую маленькую полянку. За ней сквозь завесу растительности он смог смутно различить чёрный склон молодой вулканической горы.

А там, на середине полянки, был динозавр – самка троодона, стоявшая почти неподвижно над расчищенным клочком земли.

Гигант замер. Троодон не видел его. И она была одна: рядом не было ни одного из тех осторожных спутников, которые ассоциировались у него в голове со стаями этих весьма проворных мелких динозавров.

Она вела себя как-то не так, как должна была вести. И это, как подсказал ему мрачный ум хищника после кое-каких подсчётов, давало ему шанс.

 

Ранящая, очевидно, сумела пережить боль от потери своей кладки.

В конце концов, это было дикое время. Уровень смертности молодняка был высок; и в любое время на протяжении жизни внезапная смерть была в порядке вещей. В процессе эволюции троодон должен был научиться бороться с трудностями этого мира.

Но она больше не могла бороться.

Она всегда была самой слабой в своём выводке. Она бы не выжила даже в первые дни после того как вылупилась, если бы не шанс, который дал ей бродивший неподалёку сумчатый хищник, уничтоживший её братьев и сестёр. Она выросла, преодолела собственную физическую слабость и стала успешным охотником. Но в тёмной части своего сознания она всегда оставалась самой слабой, обделённой в еде родными братьями и сёстрами, и даже была в их глазах лёгкой каннибальской закуской.

Добавьте к этому медленное отравление испарениями и пылью из вулканов на западе. Добавьте осознание собственного старения. Добавьте сокрушительный удар, который нанесла ей потеря выводка. Ей так и не удалось забыть запах Пурги.

Оказалось, что это совсем несложно – проследовать за этим запахом из её родных мест, через пойму до берега океана, и вот сейчас к этому новому месту, где запах Пурги был силён.

Ранящая стояла тихо и неподвижно. Нос сообщил ей, что нора находится прямо под её ногами. Она наклонилась и приложила голову одной стороной к земле. Но она ничего не услышала. Приматы вели себя очень тихо.

Поэтому она ждала все эти долгие часы, пока солнце поднималось всё выше в этот последний день, пока свет кометы постепенно становился всё ярче. Она даже не вздрагивала, когда наверху вспыхивали метеоры.

Если бы она знала о гиганотозавре, который наблюдал за ней, ей было бы всё равно. Даже если бы она смогла понять, что означает света кометы, ей было бы всё равно. Изловить Пургу – вот всё, что ей было нужно.

В том, что высокий интеллект привёл Ранящую в это место, была особого рода ирония. Она принадлежала к одному из немногих типов динозавров, достаточно умных, чтобы сойти с ума.

 

Было ещё не темно. Пурга могла судить об этом по отблескам света, проникающего сквозь грубо отделанный вход в нору. Но что такое день и что такое ночь в эти странные времена?

Купаясь в свете кометы в последние несколько ночей, она была истощённой, вспыльчивой и голодной – и так же вели себя её брачный партнёр Третий и два выживших детёныша. Детёныши уже почти доросли до размера, позволяющего им охотиться самим, и потому положение становилось опасным. Если не будет хватать пищи, то члены семьи, стеснённые этой норой, могут начать нападать друг на друга.

Императивы сменяли друг друга в её сознании, и было принято новое решение. Она должна была выйти наружу, даже если чувствовала, что выбрала для этого неправильное время, даже если земля была залита светом. Она нерешительно направилась к выходу из норы.

Оказавшись снаружи, она перестала слушать. Она не слышала никаких шагов, сотрясающих землю. Она шагнула вперёд, её мордочка подёргивалась, а вибриссы исследовали окружающий воздух.

Свет был ярким и странным. В небе масса кометы продолжала падение; она неслась через купол неба, словно беззвучный фейерверк. Это было необычайное зрелище, так или иначе обращающее на себя внимание – но слишком далёкое, чтобы быть пугающим.

С неба свалилась огромная клетка. Она рванулась обратно в нору. Но эти огромные лапы были быстрее; толстые длинные мускулы потянули пальцы, и они сложились вокруг неё.

А потом она увидела перед собой частокол из сотен зубов, огромную морду и глаза рептилии размером с её голову. Раскрылся гигантский рот, и Пурга почуяла запах мяса.

Морда динозавра с большим рылом, обтянутым тонкой кожей, не обладала и малой долей той подвижной мускулатуры, какая была у Пурги. Голова Ранящей была жёсткой и невыразительной, словно голова робота. Но, хотя она не могла этого выразить, всем своим существом Ранящая сосредоточилась на крошечном тёплом млекопитающем, которое держала в лапе.

Лапы Пурги были прижаты к животу, и она прекратила бороться.

Как ни странно, в этот самый момент Пурга чувствовала себя удовлетворённой, и Ранящая могла бы даже позавидовать ей. Пурга уже достигла своего среднего возраста, и её движения и мыслительные процессы уже стали замедляться. И она, в конце концов, достигла всего того, на что могло надеяться существо вроде неё. Она принесла потомство. Даже зажатая в холодном рептильном кулаке троодона, она ещё ощущала запах своего потомства на собственной шерсти. Она была по-своему довольна. Она могла бы умереть – здесь и сейчас, в один миг – однако вид продолжит существовать.

Но что-то двигалось за большим телом троодона, что-то ещё более массивное – целая гора кралась плавно и очень тихо.

Самка троодона была невероятно беспечной. Гиганту было всё равно, почему. И ему не было дела до тёплого комочка, который она держала в передних лапах.

Его нападение было быстрым, тихим и невероятно жестоким: один укус в шею. Ранящая успела испытать мгновение шока, невероятно сильной боли – а затем своего рода облегчение, когда белая мгла окутала её.

Её лапы разжались. Комочек шерсти кувыркнулся в воздухе.

Ещё до того, как тело Ранящей повалилось на землю, Гигант продолжил нападение. Он резко вспорол брюшную полость и начал вырывать внутренности. Он очистил их от содержимого, встряхивая из стороны в сторону; окровавленная полупереваренная пища разлеталась вокруг.

Потом появились двое его братьев – они подбежали к нему через полянку. Гиганотозавры охотились совместно, но их союз даже в лучшие времена был хрупким. Гигант знал, что не смог бы отстоять свою добычу, но он не был настроен отдавать её целиком. Даже пережёвывая печень Ранящей, он вертелся на месте, пинался и кусался.

Пурга оказалась на земле. Где-то над ней горы дрались друг с другом свирепо и яростно. Вокруг неё капал дождь из крови и слюны. Она понятия не имела, что произошло. Она была готова к смерти. Теперь же она была в грязи, вновь свободная.

А свет в небе становился всё более и более странным.

 

Ядро кометы могло пройти сквозь пространство, занимаемое Землёй, всего лишь за десять минут.

Во время того великого кипения, которое устроило ей Солнце, комета потеряла значительную массу, но эти потери не были катастрофическими. Если бы ей удалось завершить свой виток вокруг Солнца, она улетела бы обратно в кометное облако, быстро остыв; её прекрасная кома и хвост рассеялись бы во тьме, и она продолжила бы свой сон длиной в миллиарды лет.

Если бы.

На протяжении многих дней и недель большая комета прокладывала себе путь в небе – так медленно, что её перемещение за час было незаметным для глаз любого существа, которое глядело на неё без знания дела. Но сейчас её ярко сияющая голова двигалась: она летела по небосклону вниз, словно закатное солнце, приближаясь к южному горизонту.

По всей освещённой солнцем стороне Земли наступила тишина. Толпящиеся вокруг пересыхающих озёр утконосые динозавры посмотрели вверх. Хищники прервали поиск и преследование добычи, но лишь на мгновение, и их острые умы силились объяснить это беспрецедентное зрелище. Птицы и птерозавры взлетели с гнёзд и мест отдыха; они были испуганы угрозой, которой не могли понять, и искали покоя в воздухе.

Даже враждующие гиганотозавры прервали свою жестокую кормёжку.

Пурга скрылась в темноте своей норы. За её спиной на землю упала оторванная от туловища голова троодона, закрыв собою выход из норы и провожая Пургу гротескным пустым взглядом; а в это время свет продолжал двигаться.


Содержание

Пролог
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Предки
ГЛАВА 1
Сны динозавров
Монтана, Северная Америка. Примерно 65 миллионов лет до настоящего времени.
ГЛАВА 2
Охотники Пангеи
Пангея. Примерно 145 миллионов лет до настоящего времени.
ГЛАВА 3
Хвост Дьявола
Северная Америка. Примерно 65 миллионов лет до настоящего времени.
ГЛАВА 4
Пустой лес
Техас, Северная Америка. Примерно 63 миллиона лет до настоящего времени.
ГЛАВА 5
Время долгих теней
Остров Элсмир, Северная Америка. Примерно 51 миллион лет до настоящего времени.
ГЛАВА 6
Переправа
Река Конго, Западная Африка. Примерно 32 миллиона лет до настоящего времени.
ГЛАВА 7
Последняя нора
Земля Элсуэрта, Антарктида. Примерно 10 миллионов лет до настоящего времени.
ГЛАВА 8
Островки
Побережье Северной Африки. Примерно 5 миллионов лет до настоящего времени.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Люди
Интерлюдия
ГЛАВА 9
Ходоки
Центральная Кения, Восточная Африка. Примерно 1,5 миллиона лет до настоящего времени.
ГЛАВА 10
Переполненная земля
Центральная Кения, Восточная Африка. Примерно 127 000 лет до настоящего времени.
ГЛАВА 11
Люди Матери
Сахара, Северная Африка. Примерно 60 000 лет до настоящего времени.
ГЛАВА 12
Плывущий континент
Индонезийский полуостров, Юго-Восточная Азия. Примерно 52 000 лет до настоящего времени.
ГЛАВА 13
Последний контакт
Западная Франция. Примерно 31 000 лет до настоящего времени.
ГЛАВА 14
Человеческий рой
Анатолия, Турция. Примерно 9 600 лет до настоящего времени.
ГЛАВА 15
Угасающий свет
Рим. Новая эра (н. э.) 482 год.
ГЛАВА 16
Густо заросший берег
Дарвин, Северная территория, Австралия. Н. э., 2031 год.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Потомки

ГЛАВА 17
Длинная тень
Место и время неизвестны.

ГЛАВА 18
Крысиное царство
Восточная Африка. Примерно 30 миллионов лет после настоящего времени.
ГЛАВА 19
Очень далёкое будущее
Монтана, центральные районы Новой Пангеи. Примерно 500 миллионов лет после настоящего времени.
Эпилог